 |
|
Он может изгнать друзей истины, но истина превозможет; он может унизить художника, но искусства подделать он не в состоянии...
3, 91, 94, 115, 116, 118, 119, 123, 146, 166 Лукан 64, 79, 81–83, 88, 155 Людовик VII 161 Люцина 148 Люцифер 18, 151 Макиавелли 18 Манлий 64 Манфред 180 Мария 14, 91..
О, я спешить не стану; но те, кто начал криком: "Долой Мазарини!", в конце концов будут кричать "долой" всем этим людям, каждо- му по очереди...
Смотрите также:
Михаил Булгаков. Основные вехи биографии (1891-1940)
В. Угрюмова. Фиолетовый рыцарь и другие.
В. Сахаров. Сатира должна идти до конца.
В. Сахаров. Два письма из Булгаковского Киева.
Виктор Лосев. Фантастический роман о дьяволе.
Образ Шарикова в повести М. А. Булгакова «Собачье сердце»
Булгаков —«политически вредный автор» (рецензия)
Гоголевские традиции в произведениях М. А. Булгакова
Анализ 12 главы романа Мастер и Маргарита
Евангельский сюжет в трактовке М. А. Булгакова
Вы читаете «Тайному другу», страница 1 (прочитано 0%)
«Записки юного врача», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Египетская мумия», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
Дионисовы мастера. Алтарь Диониса. Сцены.
"Трагедия машет мантией мишурной"
I. Открытка
Бесценный друг мой! Итак, Вы настаиваете на том, чтобы я
сообщил Вам в
год катастрофы, каким образом я сделался драматургом? Скажите только
одно -
зачем Вам это? И еще: дайте слово, что Вы не отдадите в печать
эту тетрадь
даже и после моей смерти.
II. Доисторические времена
Видите ли: в Москве в доисторические времена (годы 1921 -1925)
проживал
один замечательный человек. Был он усеян веснушками, как небо
звездами (и
лицо, и руки), и отличался большим умом.
Профессия у него была такая: он редактор был чистой крови
и божьей
милостью и ухитрился издавать (в годы 1922-1925!!) частный толстый
журнал!
Чудовищнее всего то, что у него не было ни копейки денег. Но у
него была
железная неописуемая воля, и, сидя на окраине города Москвы в
симпатичной и
грязной квартире, он издавал.
Как увидите дальше, издание это привело как его, так и ряд
других лиц,
коих неумолимая судьба столкнула с этим журналом, к
удивительным
последствиям.
Раз человек не имеет денег, а между тем болезненная
фантазия его
пожирает, он должен куда-то бежать. Мой редактор и побежал к одному.
И с ним говорил.
И вышло так, что тот взял на себя издательство. Откуда-то
появилась
бумага, и книжки, вначале тонкие, а потом и толстые стали выходить.
И тотчас же издатель прогорел. Но ведь как? Начисто,
форменно. От
человека осталась только дымящаяся дыра.
Вы скажете, к чему я все это рассказываю? Еще бы мне не
рассказывать!
Вы спрашиваете, как я сделался драматургом, вот я и рассказываю.
Да. Так вот, прогорел.
Прогорел настолько, что, когда моя судьба закинула меня именно
в тот
дом и квартиру, где приютился прогоревший, я видел его единственное
средство
(по его мнению) к спасению.
Средство это заключалось в следующем. На большом листе
бумаги были
акварелью нарисованы вожди революции 1917 года, окруженные
венком из
колосьев, серпов и молотов. Серпы были нарисованы фиолетовой краской,
молоты
черной, а колосья желтой. Вожди были какие-то темные,
печальные и
необыкновенно непохожие.
Все это нарисовал собственноручно прогоревший страдалец, за коим
в это
время числилось начету казенного 18 тысяч (Вы сами понимаете, что
основное
его дело был, конечно, не этот частный журнал), долгу казне 40
тысяч и
частным лицам 13 тысяч.
Тем временем:
...
Это не был брак по любви. Маркиз женился по настоянию друзей и, так как
ему было все равно, предоставил им выбор невесты; однако ни он, ни она ни
разу об этом не пожалели. В течение всех четырнадцати лет их совместной
жизни он был неизменно учтив с женой, поскольку не мыслил иного отношения к
женщине, и оставался ей неизменно верен, поскольку его влекли только
духовные радости. Но хотя Франсуаза родила ему пятерых детей, хотя она была
ему не только женой, но и матерью, ограждавшей его от денежных забот,
домашних хлопот и волнений, он совсем не знал ее и даже не подозревал, что
не знает, - она была для него просто Франсуазой. Теперь же она казалась ему
непостижимо величественной и даже страшной, и не потому, что ее уже не было
в живых, а потому, что она умерла, окруженная ореолом самоотверженного
материнства.
Если бы Франсуаза узнала, что ее смерть пробудит в маркизе это новое
чувство робости перед ней, она бы беспредельно удивилась. Ее отчаянная
одинокая борьба за жизнь троих детей, заболевших тифом, представилась бы ей
(если бы она вообще хоть на минуту задумалась над этим) вполне естественной,
- ведь она была матерью. Но Франсуаза, женщина бесхитростная да к тому же не
имевшая ни минуты свободного времени, не обременяла себя отвлеченными
размышлениями о разнице между долгом матери и долгом отца и не раздумывая
рисковала жизнью, оберегая в то же время от болезни своего мужа. Жизнь
выдающегося ученого была слишком драгоценна, чтобы подвергать ее опасности.
Он же ни во что не вмешивался - не из трусости, а просто потому, что он
вообще никогда ни во что не вмешивался. Маркиз полностью доверял Франсуазе,
и ему так же не могло прийти в голову усомниться в ее житейской мудрости,
как ей оспаривать его суждение о каком-нибудь папирусе. И вот теперь, вырвав
у смерти одного ребенка, она последовала в могилу за двумя другими,
беспокоясь на смертном ложе только о том, сумеют ли слуги без нее содержать
детей в чистоте и хорошо варить кофе.
Старший из мальчиков, Анри, шел рядом с отцом и горько плакал...
