 |
|
Henri de Hardimont returned to Paris with his regiment, forming part of Vinoy's corps, and his company being the advance guard before the redoubt of Hautes Bruyeres, a position fortified in..
.. СТУДЕНТ. Не нервничайте. Мое счастье, может быть, тоже зависит от этого вот гвоздя. А почему вы думаете, что ваше счастье лучше моего? (Сапожнику.) Скажите, патриарх, сколько вам лет?..
Но еще больше удивился сам Расмунсен, обнаружив, что дюжина яиц весит полтора фунта, — значит, тысяча дюжин будет весить полторы тысячи фунтов!..
Смотрите также:
В. Сахаров. Сатира должна идти до конца.
T.M.Vakhitova. Mikhail Afanasievich Bulgakov
В. Сахаров. Два письма из Булгаковского Киева.
М.М. Дунаев. Рукописи не горят.
«Великий эксперимент» в повести М. А. Булгакова «Собачье сердце»
Булгаков —«политически вредный автор» (рецензия)
Анализ 12 главы романа Мастер и Маргарита
Все, кружась, исчезает во мгле
Евангельский сюжет в трактовке М. А. Булгакова
Вы читаете «Самогонное озеро», страница 1 (прочитано 0%)
«Дьяволиада», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Записки юного врача», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Луч жизни», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Мастер и Маргарита», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Война и мир», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«В кафе», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Египетская мумия», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Тайному другу», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
В десять часов вечера под светлое воскресенье утих наш
проклятый
коридор. В блаженной тишине родилась у меня жгучая мысль о том,
что
исполнилось мое мечтанье, и бабка Павловна, торгующая папиросами,
умерла.
Решил это я потому, что из комнаты Павловны не доносилось криков
истязуемого
ее сына Шурки.
Я сладострастно улыбнулся, сел в драное кресло и развернул
томик Марка
Твэна. О, миг блаженный, светлый час!..
...И в десять с четвертью вечера в коридоре трижды пропел петух.
Петух - ничего особенного. Ведь жил же у Павловны полгода
поросенок в
комнате. Вообще Москва не Берлин, это раз, а во-вторых, человека,
живущего
полтора года в коридоре No 50, не удивишь ничем. Не факт
неожиданного
появления петуха испугал меня, а то обстоятельство, что петух пел в
десять
часов вечера. Петух - не соловей и в довоенное время пел на рассвете.
- Неужели эти мерзавцы напоили петуха? - спросил я,
оторвавшись от
Твэна, у моей несчастной жены.
Но та не успела ответить. Вслед за вступительной петушиной
фанфарой
начался непрерывный вопль петуха. Затем завыл мужской голос. Но как!
Это был
непрерывный басовый вой в до-диезной душевной боли и отчаяния,
предсмертный
тяжкий вой.
Захлопали все двери, загремели шаги. Твэна я бросил и
кинулся в
коридор.
В коридоре под лампочкой, в тесном кольце изумленных
жителей
знаменитого коридора, стоял неизвестный мне гражданин. Ноги его
были
растопырены, как ижица, он покачивался и, не закрывая рта,
испускал этот
самый исступленный вой, испугавший меня. В коридоре я расслышал,
что
нечленораздельная длинная нота (фермато) сменилась речитативом:
- Так-то, - хрипло давился и завывал неизвестный гражданин,
обливаясь
крупными слезами, - Христос воскресе! Очень хорошо поступаете!
Так не
доставайся же никому!!! А-а-а-а!!
И с этими словами он драл пучками перья из хвоста у петуха,
который
бился у него в руках.
Одного взгляда было достаточно, чтобы убедиться, что петух
совершенно
трезв. Но на лице у петуха была написана нечеловеческая мука.
Глаза его
вылезали из орбит, он хлопал крыльями и выдирался из
цепких рук
неизвестного.
Павловна, Шурка, шофер, Аннушка, аннушкин Миша, дуськин муж
и обе
Дуськи стояли кольцом в совершенном молчании и неподвижно, как
вколоченные в
пол. На сей раз я их не виню.
Тем временем:
... Однако даже стихи и это чтение, то есть то самое, что
больше всего напоминало Мите среду, отнимавшую у него Катю, остро
возбуждавшую его ненависть и ревность, он перенес сравнительно легко в этот
счастливый день девятого марта, его последний счастливый день в Москве, как
часто казалось ему потом.
В этот день, на возвратном пути с Кузнецкого моста, где Катя купила у
Циммермана несколько вещей Скрябина, она между прочим заговорила о его,
Митиной, маме и сказала, смеясь:
-- Ты не можешь себе представить, как я заранее боюсь ее!
Почему-то ни разу за все время их любви не касались они вопроса о
будущем, о том, чем их любовь кончится. И вот вдруг Катя заговорила о его
маме и заговорила так, точно само собой подразумевалось, что мама -- ее
будущая свекровь.
II
Потом все шло как будто по-прежнему. Митя провожал Катю в студию
Художественного театра, на концерты, на литературные вечера или сидел у нее
на Кисловке и засиживался до двух часов ночи, пользуясь странной свободой,
которую давала ей ее мать, всегда курящая, всегда нарумяненная дама с
малиновыми волосами, милая, добрая женщина (давно жившая отдельно от мужа, у
которого была вторая семья). Забегала и Катя к Мите, в его студенческие
номера на Молчановке, и свидания их, как и прежде, почти сплошь протекали в
тяжком дурмане поцелуев. Но Мите упорно казалось, что внезапно началось
что-то страшное, что что-то изменилось, стало меняться в Кате.
Быстро пролетело то незабвенное легкое время, когда они только что
встретились, когда они, едва познакомившись, вдруг почувствовали, что им
всего интереснее говорить (и хоть с утра до вечера) только друг с другом, --
когда Митя столь неожиданно оказался в том сказочном мире любви, которого он
втайне ждал с детства, с отрочества. Этим временем был декабрь, -- морозный,
погожий, день заднем украшавший Москву густым инеем и мутно-красным шаром
низкого солнца...
