 |
|
Он может изгнать друзей истины, но истина превозможет; он может унизить художника, но искусства подделать он не в состоянии...
Он был тронут преданностью и откровенностью своего ученика, но была у этой улыбки и другая причина: Юго не понимал и не мог понять, что опасения его совершенно беспочвенны...
Это Карлик говорит Инфанте. Карлик любит Инфанту. Карлик - он. Он, правда, маленький, но совсем не карлик. ...Единая - под множеством имен... ====..
Смотрите также:
В. Сахаров. Сатира должна идти до конца.
Виктор Лосев. Художественная автобиография Михаила Булгакова.
М.М. Дунаев. Рукописи не горят.
В. Угрюмова. Фиолетовый рыцарь и другие.
Проблема искусства в «Театральном романе» М. А. Булгакова
Евангельский сюжет в трактовке М. А. Булгакова
Тема свободы в романе М. А. Булгакова «Мастер и Маргарита»
Вы читаете «No 13 - Дом Эльпит-Рабкоммуна», страница 1 (прочитано 0%)
Так было. Каждый вечер мышасто-серая пятиэтажная громада загоралась сто
семидесятью окнами на асфальтированный двор с каменной девушкой у фонтана. И
зеленоликая, немая, обнаженная, с кувшином на плече, все лето гляделась
томно в кругло-бездонное зеркало. Зимой же снежный венец ложился на взбитые
каменные волосы. На гигантском гладком полукруге у подъездов ежевечерно
клокотали и содрогались машины, на кончиках оглоблей лихачей сияли
фонарики-сударики. Ах, до чего был известный дом. Шикарный дом Эльпит...
Однажды, например, в десять вечера, стосильная машина, грянув веселый
мажорный сигнал, стала у первого парадного. Два сыщика, словно тени,
выскочили из земли и метнулись в тень, а один прошмыгнул в черные ворота, а
там по скользким ступеням в дворницкий подвал. Открылась дверца лакированной
каретки, и, закутанный в шубу, высадился дорогой гость.
В квартире No 3 генерала от кавалерии де-Баррейн он до трех гостил.
До трех, припав к подножию серой кариатиды, истомленный волчьей жизнью,
бодрствовал шпион. Другой до трех на полутемном марше лестницы курил, слушая
приглушенный коврами то звон венгерской рапсодии, capriccioso, - то
цыганские буйные взрывы:
Сегодня пьем! Завтра пьем!
Пьем мы всю неде-е-лю - эх!
Раз... еще раз...
До трех сидел третий на ситцево-лоскутной дряни в конуре старшего
дворника. И конусы резкого белого света до трех горели на полукруге. И из
этажа в этаж по невидимому телефону бежал шепчущий горделивый слух: Распутин
здесь. Распутин. Смуглый обладатель сейфа, торговец живым товаром, Борис
Самойлович Христи, гениальнейший из всех московских управляющих, после ночи
у де-Баррейн стал как будто еще загадочнее, еще надменнее.
Искры стальной гордости появились у него в черных глазах, и на квартиры
жестоко набавили.
А в No 2 Христи, да что Христи... Сам Эльпит снимал, в бурю ли, в снег
ли, каракулевую шапку, сталкиваясь с выходящей из зеркальной каретки
женщиной в шеншилях. И улыбался. Счета женщины гасил человек столь
вознесенный, что у него не было фамилии. Подписывался именем с хитрым
росчерком... Да что говорить. Был дом... Большие люди - большая жизнь.
В зимние вечера, когда бес, прикинувшись вьюгой, кувыркался и выл под
железными желобами крыш, проворные дворники гнали перед собой щитами
сугробы, до асфальта расчищали двор. Четыре лифта ходили беззвучно вверх и
вниз. Утром и вечером, словно по волшебству, серые гармонии труб во всех 75
квартирах наливались теплом. В кронштейнах на площадках горели лампы... В
недрах квартир белые ванны, в важных полутемных передних тусклый блеск
телефонных аппаратов... Ковры... В кабинетах беззвучно-торжественно.
Массивные кожаные кресла. И до самых верхних площадок жили крупные массивные
люди.
Тем временем:
... Однако по поводу тех строк, где я говорю, что война должна стать универсальным табу, критик саркастически заметил: «Скажите об этом оставшимся в живых узникам Освенцима». То есть он хотел сказать, что если бы все испытывали ненависть к войне, Гитлер не был бы побежден, и не были бы освобождены (к несчастью, лишь «некоторые») евреи, находившиеся в концлагерях.
Такой довод кажется мне, по меньшей мере, несправедливым. Я могу утверждать (и утверждаю), что убийство - самое страшное из преступлений, и мне не хотелось бы в своей жизни никого убивать. Но, если какой-нибудь вооруженный ножом тип ворвется в мой дом и захочет убить меня или кого-то из близких мне людей, я сделаю все возможное, чтобы его задержать: ударю его по голове стулом и, если он упадет замертво, не буду испытывать ни малейших угрызений совести. Точно также можно рассуждать и в отношении войны: война - это преступление, и виновника второй мировой войны зовут Гитлер (Hitler). И союзники, объединившись и противопоставив насилие насилию, уже после того, как война началась - поступили правильно, потому как хотели избавить весь мир от кошмара. Все это не означает, что вторая мировая война не была крайне жестокой борьбой, стоившей жизни 55 миллионам человек: было бы гораздо лучше, если бы Гитлер ее вообще не начинал.
Гораздо менее парадоксальным выглядит следующее утверждение: «Так значит, Соединенные Штаты поступили правильно, введя свои войска, чтобы спасти Европу и не допустить строительства новых концлагерей, но уже в Ливерпуле и Марселе?». Конечно же, отвечаю я, они поступили правильно, и одно из самых памятных воспоминаний моего детства - это встреча в возрасте тринадцати лет с отрядом американских военных-освободителей (и между прочим, этот отряд состоял из чернокожих американцев), появившихся в нашем маленьком городке, куда меня эвакуировали. Ефрейтор Джозеф, угостивший меня моей первой в жизни жвачкой и подаривший первые комиксы про Дика Трейси, очень скоро стал моим другом. Но вслед за моим ответом на приведенное выше замечание раздается уже следующее утверждение: «Так, значит, американцы поступили правильно, вырвав с корнем зарождавшуюся нацистско-фашистскую диктатуру!»...
