 |
|
Робинзон Крузо страдал нехваткой воображения по сравнению с Джонни Полом. Всех ребят из Четырнадцатого округа по-прежнему осеняет некая аура. Они не были изобретены или придуманы...
По зеленям, где земля смеялась, -- Прежде была -- океана дном!-- На парусах тех душа сбиралась Плыть -- океана за окоем! (Как топорщился и как покоился В юной зелени -- твой белый холст!..
21 сентября 1898 VI Мрак. Один я. Тревожит мой слух тишина. Всё уснуло, да мне-то не спится. Я хотел бы ус..
Смотрите также:
Михаил Булгаков. Автобиография.
Николай Ракицкий. Встречи с М.А. Булгаковым.
В. Сахаров. Два письма из Булгаковского Киева.
The Master and Margarita Mikhail Bulgakov
Михаил Булгаков. Основные вехи биографии (1891-1940)
«Великий эксперимент» в повести М. А. Булгакова «Собачье сердце»
Возвращение писателя (М.Булгаков)
Проблема искусства в «Театральном романе» М. А. Булгакова
Вы читаете «Роковые Яйца», страница 1 (прочитано 0%)
Повесть
Глава 1. Куррикулюм витэ профессора Персикова
16 апреля 1928 года, вечером, профессор зоологии IV государственного
университета и директор зооинститута в Москве Персиков вошел в свой кабинет,
помещающийся в зооинституте, что на улице Герцена. Профессор зажег верхний
матовый шар и огляделся.
Начало ужасающей катастрофы нужно считать заложенным именно в этот
злосчастный вечер, равно как первопричиною этой катастрофы следует считать
именно профессора Владимира Ипатьевича Персикова.
Ему было ровно 58 лет. Голова замечательная, толкачом, лысая, с пучками
желтоватых волос, торчащими по бокам. Лицо гладко выбритое, нижняя губа
выпячена вперед. От этого персиковское лицо вечно носило на себе несколько
капризный отпечаток. На красном носу старомодные маленькие очки в серебряной
оправе, глазки блестящие, небольшие, росту высокого, сутуловат. Говорил
скрипучим, тонким, квакающим голосом и среди других странностей имел такую:
когда говорил что-либо веско и уверенно, указательный палец правой руки
превращал в крючок и щурил глазки. А так как он говорил всегда уверенно, ибо
эрудиция в его области у него была совершенно феноменальная, то крючок очень
часто появлялся перед глазами собеседников профессора Персикова. А вне своей
области, т.е. зоологии, эмбриологии, анатомии, ботаники и географии,
профессор Персиков почти никогда не говорил.
Газет профессор Персиков не читал, в театр не ходил, а жена профессора
сбежала от него с тенором оперы Зимина в 1913 году, оставив ему записку
такого содержания:
"Невыносимую дрожь отвращения возбуждают во мне твои лягушки. Я всю
жизнь буду несчастна из-за них".
Профессор больше не женился и детей не имел. Был очень вспыльчив, но
отходчив, любил чай с морошкой, жил на Пречистенке, в квартире из 5 комнат,
одну из которых занимала сухонькая старушка, экономка Марья Степановна,
ходившая за профессором как нянька.
В 1919 году у профессора отняли из 5 комнат 3. Тогда он заявил Марье
Степановне:
- Если они не прекратят эти безобразия, Марья Степановна, я уеду за
границу.
Нет сомнения, что если бы профессор осуществил этот план, ему очень
легко удалось бы устроиться при кафедре зоологии в любом университете мира,
ибо ученый он был совершенно первоклассный, а в той области, которая так или
иначе касается земноводных или голых гадов, и равных себе не имел за
исключением профессоров Уильяма Веккля в Кембридже и Джиакомо Бартоломео
Беккари в Риме. Читал профессор на 4 языках, кроме русского, а по-французски
и немецки говорил как по-русски. Намерения своего относительно заграницы
Персиков не выполнил, и 20-й год вышел еще хуже 19-го. Произошли события, и
притом одно за другим. Большую Никитскую переименовали в улицу Герцена.
Тем временем:
...»
Le comte, depuis son entree au salon, n'avait pas perdu de vue le jeune
homme, il avait admire l'assurance de son regard et la surete de sa
voix; mais a ces mots si naturels: _Votre pere est en effet ici et vous
cherche_, le jeune Andrea fit un bond et s'ecria:
«Mon pere! mon pere ici?
—Sans doute, repondit Monte-Cristo, votre pere, le major Bartolomeo
Cavalcanti.»
L'impression de terreur repandue sur les traits du jeune homme s'effaca
presque aussitot.
«Ah! oui, c'est vrai, dit-il, le major Bartolomeo Cavalcanti. Et vous
dites, monsieur le comte, qu'il est ici, ce cher pere.
—Oui, monsieur. J'ajouterai meme que je le quitte a l'instant, que
l'histoire qu'il m'a contee de ce fils cheri, perdu autrefois, m'a fort
touche; en verite, ses douleurs, ses craintes, ses esperances a ce sujet
composeraient un poeme attendrissant. Enfin il recut un jour des
nouvelles qui lui annoncaient que les ravisseurs de son fils offraient
de le rendre, ou d'indiquer ou il etait, moyennant une somme assez
forte. Mais rien ne retint ce bon pere; cette somme fut envoyee a la
frontiere du Piemont, avec un passeport tout vise pour l'Italie. Vous
etiez dans le Midi de la France, je crois?
—Oui, monsieur, repondit Andrea d'un air assez embarrasse; oui, j'etais
dans le Midi de la France.
—Une voiture devait vous attendre a Nice?
—C'est bien cela, monsieur; elle m'a conduit de Nice a Genes, de Genes
a Turin, de Turin a Chambery, de Chambery a Pont-de-Beauvoisin, et de
Pont-de-Beauvoisin a Paris.
—A merveille! il esperait toujours vous rencontrer en chemin, car
c'etait la route qu'il suivait lui-meme; voila pourquoi votre itineraire
avait ete trace ainsi.
—Mais, dit Andrea, s'il m'eut rencontre, ce cher pere, je doute qu'il
m'eut reconnu; je suis quelque peu change depuis que je l'ai perdu de
vue...
