 |
|
Он был тронут преданностью и откровенностью своего ученика, но была у этой улыбки и другая причина: Юго не понимал и не мог понять, что опасения его совершенно беспочвенны...
The First Bolgia: Seducers and Panders. Venedico Caccianimico. Jason...
Но мне стало жалко: мало ли их, глупых, лежит под кучами!.. Родионыч без слов понял меня. Он смял себе из снега плотный комочек, выждал, когда охотники ..
Смотрите также:
В. Угрюмова. Фиолетовый рыцарь и другие.
Николай Ракицкий. Встречи с М.А. Булгаковым.
В. Сахаров. Два письма из Булгаковского Киева.
Михаил Булгаков. Основные вехи биографии (1891-1940)
«Великий эксперимент» в повести М. А. Булгакова «Собачье сердце»
Булгаков —«политически вредный автор» (рецензия)
Анализ 12 главы романа Мастер и Маргарита
Человек на изломе истории в романе М. А. Булгакова «Белая гвардия»
«Я — часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо»
Вы читаете «Столица в блокноте», страница 10 (прочитано 82%)
«The Master and Margarita», закладка на странице 10 (прочитано 2%)
«Дни Турбиных», закладка на странице 10 (прочитано 17%)
«Дон Кихот», закладка на странице 10 (прочитано 23%)
«Великий канцлер», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«The heart of a dog», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Статьи, рассказы, наброски», закладка на странице 10 (прочитано 2%)
Негодованию черной бородки не было предела.
Она не пожелала платить. Я ждал взрыва со стороны симпатичного молодого
человека, игравшего благодушно квитанциями. Никакого взрыва не последовало,
но за спиной молодого человека, без всякого сигнала с его стороны
(большевистские фокусы!), из воздуха соткался милиционер. Положительно, это
было гофманское нечто. Милиционер не произнес ни одного слова, не сделал ни
одного жеста. Нет! Это было просто воплощение укоризны в серой шинели с
револьвером и свистком. Черная бородка заплатила со сверхъестественной
гофманской же быстротой.
И лишь тогда ангел-хранитель, у которого вместо крыльев за плечами
помещалась небольшая, изящная винтовка, отошел в сторону и "добродушная
пролетарская улыбка заиграла на его лице" (так пишут молодые барышни
революционные романы).
Случай с черной бородкой так подействовал на мою впечатлительную душу
(у меня есть подозрение, что и не только на мою), что теперь, куда бы я ни
пришел, прежде чем взяться за портсигар, я тревожно осматриваю стены - нет
ли на них какой-нибудь печатной каверзы. И ежели плакат "Строго
воспрещается", подманивающий русского человека на курение и плевки, то я ни
курить, ни плевать не стану ни за что.
IX. ЗОЛОТОЙ ВЕК
Фридрихштрасской уверенности, что Россия прикончилась, я не разделяю, и
даже больше того: по мере того как я наблюдаю московский калейдоскоп, во мне
рождается предчувствие, что "все образуется" и мы еще можем пожить довольно
славно.
Однако я далек от мысли, что Золотой век уже наступил. Мне почему-то
кажется, что наступит он не ранее, чем порядок, симптомы которого так ясно
начали проступать в столь незначительных, казалось бы, явлениях, как все эти
некурительные и неплевательные события, пустит окончательные корни.
ГУМ с тысячами огней и гладко выбритыми приказчиками, блестящие
швейцары в государственных магазинах на Петровке и Кузнецком, "Верхнее
платье снимать обязательно" и т. под. - это великолепные ступени на
лестнице, ведущей в рай, но еще не самый рай.
Для меня означенный рай наступит в то самое мгновение, как в Москве
исчезнут семечки. Весьма возможно, что я выродок, не понимающий великого
значения этого чисто национального продукта, столь же свойственного нам, как
табачная жвачка славным американским героям сногсшибательных фильмов, но
весьма возможно, что просто-напросто семечки - мерзость, которая угрожает
утопить нас в своей слюнявой шелухе.
Боюсь, что мысль моя покажется дикой и непонятной утонченным
европейцам, а то я сказал бы, что с момента изгнания семечек для меня
непреложной станет вера в электрификацию, поезда (150 километров в час),
всеобщую грамотность и прочее, что уже несомненно означает рай.
Тем временем:
...
Невнимание моего господина к прекрасной Изоре, которая отличалась
пылким нравом, не замедлило сказаться. Юная графиня приблизила к себе своего
молодого пажа Алискана, и я был иногда свидетелем того, как она резвилась на
зеленом лугу среди цветов, приподнимая платье от вечерней росы, с этим
красивым мальчиком, а он преследовал ее, как мотылек преследует пеструю
бабочку.
Наступила весна этого тяжелого года, когда невинные забавы молодой
графини были неожиданно прерваны. Заезжий жонглер спел в замке странную
песню, которая произвела глубокое впечатление на прекрасную Изору; она
отстранила от себя пажа и предалась непонятной ни для кого тоске. Напрасно
размышлял я о том, чем волнует ее песня, из которой мне запомнились ярко
слова о том, что беда и утраты преследуют человека всюду и нет для него
иного спасения, кроме креста. В песне этой говорилось также о море, о снеге
и Радости Страдания. Я помню утро, когда я, по обыкновению, стоя на страже
во дворе замка, размышлял о своей несчастной судьбе, о неразделенной любви и
о том, как может Страдание быть Радостью. Эти слова песни влекли меня, но я
не знаю, сам ли я чувствовал скрытый за ними тайный смысл, или чувствовать
его меня заставляла любовь к той, для кого в те дни эта песня была предметом
всех стремлений. - Пока я стоял там на страже и тихо повторял про себя
темный напев, придворная дама моей госпожи, распахнув окно наверху, велела
мне, по обыкновению, принести воды из колодца и потом приказала отойти от
окна. Я помню, она сказала: "Моя госпожа больна, ее расстраивает ваше
пенье".
В те дни я был послан на разведки и узнал, что граф Раймунд снарядил
войско в Тулузе и под знамя его встал сосед наш - Монсегюр. Граф Монфор,
которого ждали у нас в замке как избавителя от еретиков, был, по словам
окрестных жителей, еще только в Лионе. Господин мой, призвав меня через
несколько дней к себе, расспросил меня обо всем подробно и велел ехать на
север, чтобы узнать в точности, где находится войско Симона Монфора...
