 |
|
Должно, лампадка. Зудит мошкара над головой, и еще тише. Тухнет огонь, будто его и не было. И не найдешь глазами, где была деревня...
Он опасливо озирался, и на его лице была написана решимость при первом появлении стражника броситься по крутому склону в долину.Наконец он добрался до перевала, где стоял простой деревянный ..
-- И вы думаете, что со временем все женщины будут ученые? -- Со временем, конечно. Взять пример с нашего быта и дер..
Смотрите также:
Виктор Лосев. Фантастический роман о дьяволе.
В. Сахаров. Два письма из Булгаковского Киева.
Михаил Булгаков. Автобиография.
Bulgakov, Mikhail Afanasievich
Киев в жизни и творчестве М. А. Булгакова
Дни Турбиных М. Булгакова — пьеса об интеллигенции и о революции.
Задачи и Сны М. Булгакова в романе Белая гвардия
Вы читаете «Столица в блокноте», страница 1 (прочитано 0%)
«Дьяволиада», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Записки юного врача», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Луч жизни», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Война и мир», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Египетская мумия», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Тайному другу», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«The Master and Margarita», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Статьи, рассказы, наброски», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Александр Пушкин», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
I. БОГ РЕМОНТ
Каждый бог на свой фасон. Меркурий, например, с крылышками на ногах. Он
- нэпман и жулик. А мой любимый бог - бог Ремонт, вселившийся в Москву в
1922 году, в переднике, вымазан известкой, от него пахнет махоркой. Он и
меня зацепил своей кистью, и до сих пор я храню след божественного
прикосновения на своем осеннем пальто, в котором я хожу и зимой. Почему? Ах
да, за границей, вероятно, неизвестно, что в Москве существует целый класс,
считающий модным ходить зимой в осеннем. К этому классу принадлежит так
называемая мыслящая интеллигенция и интеллигенция будущая: рабфаки и проч.
Эти последние, впрочем, даже и не в пальто, а в каких-то кургузых куртках.
Холодно?..
Вздор. Очень легко можно привыкнуть.
Итак, это было золотой осенью, когда мы с приятелем моим - спецом
выходили из гостиницы. Там зверски орудовал прекрасный бог. Стояли козлы, со
стен бежали белые ручьи, вкусно пахло масляной краской.
Тут-то он меня и мазнул.
Спец жадно вдохнул запах краски и гордо сказал:
- Не угодно ли. Погодите, еще годик - не узнаете Москвы. Теперь "мы"
(ударение на этом слове) покажем, на что мы способны!
К сожалению, ничего особенного спец показать не успел, так как через
неделю после этого стал очередной жертвой "большевистского террора". Именно:
его посадили в Бутырки.
За что, совершенно неизвестно.
Жена его говорит по этому поводу что-то невнятное:
- Это безобразие! Ведь расписки нет? Нет? Пусть покажут расписку.
Сидоров (или Иванов, не помню) - подлец! Говорит - двадцать миллиардов.
Во-первых, пятнадцать!
Расписки действительно нету (не идиот же спец, в самом деле!), поэтому
спеца скоро выпустят. Но тогда уж он действительно покажет. Набравшись сил в
Бутырках.
Но спеца нет, бог Ремонт остался. Может быть, потому, что, сколько бы
спецов ни сажали, остается все же неимоверное количество (точная моя
статистика: в Москве - 1 000 000, не ме-не-е!), или потому, что можно
обойтись и без спецов, но бог неугомонный, прекрасный - штукатур, маляр и
каменщик - орудует. И даже теперь он не затих, хоть уже зима и валит мягкий
снег.
На Лубянке, на углу Мясницкой было бог знает что: какая-то выгрызенная
плешь, покрытая битым кирпичом и осколками бутылок. А теперь, правда,
одноэтажное, но все же здание! 3-д-а-н-и-е! Цельные стекла. Все как
полагается. За стеклами, правда, ничего еще нет, но снаружи уже красуется
надпись золотыми буквами: "Трикотаж".
Тем временем:
..... Сдержанный, почти сухой, почти суровый. В
обращении - чинность, пристальная внимательность, деловая серьезность. Между
вами и им - дистанция. Это устанавливается сразу, так просто и так
повелительно, что невозможно вознегодовать. Безвкусным, легковесным и
безответственным предстает вдруг всякое иное человеческое общение. Сусальным
русским человеком с его пресловутой задушевностью мне через час показался
тот Горький, которого я ждала.
Горький - строг. Этим много, действительно много о нем сказано. [216]
Темы первого разговора? Осмотренный мною по пути музей, что-то о
Неаполе. О газетах. И больше, чем тема, -в глазах Горького ненависть - суд
над Сакко и Ванцетти.6
==========
Так вот оно живое, это лицо, 30 лет спустя, в первый раз! Вне возраста
- никакой старости! Широкоскулое и худое, в щеках провалы, волосы сбриты,
серый пушок. Усы густые, вниз, рыжие. Глаза - синеватые. И мои глаза не
верят, что это явь.
Не похож на свои портреты: бесконечное богатство мимики. Но каждый
портрет что-то схватил, и перед глядящими, как в кинофильме, мелькает в
волшебной смене то один, то другой портрет, - а, и еще этот? - гасимые
текучей сменой вовсе новых, аппаратом невиданных лиц.
Он говорит, голос глуховатый, на о, на мой слух чуть невнятный в своих
утиханиях, но когда близко, или привыкнешь, в негромких интонациях такая
мощь тончайших смысловых переливов, как бывает разве что в музыке. Когда же
их не хватает - рассказ переходит в жест. Кто напишет о его жестах? Я только
отмечу в них невиданную мною - мне 35 лет - выразительность.
Интеллектуализм? С их длинных, спокойных всплесков, с холодка неуловимых
движений этого веющего смычка каплет горячий воск - печать на то волнение
рассказа, которое нельзя передать. Это высокая марка волнения.
Лицо - голос - жест...
