 |
|
Барометр колеблется. Чувствуете, жарища какая? - Он отер со лба пот. - Мутит меня что-то. Завтрак обратно просится. Джеки-Джеки усмехнулся. - Моя тоже весь нутро ходит...
Он стал хозяином скалы и деревьев. У него появилась еще одна рука, да что я говорю... сотня рук! Где вы нашли Его. Ка самодовольно усмехнулся: - Я не нашел Его...
.. Смело скажу, что статуи в тот первый день музейного бытия казались живее людей, не только казались, но -- были, ибо каждую из них, с живой заботой отлитую ..
Смотрите также:
Краткая хроника жизни и творчества М.А.Булгакова
Виктор Лосев. Художественная автобиография Михаила Булгакова.
The Master and Margarita Mikhail Bulgakov
В. Сахаров. Два письма из Булгаковского Киева.
В. Сахаров. Сатира должна идти до конца.
Евангельский сюжет в трактовке М. А. Булгакова
Булгаков —«политически вредный автор» (рецензия)
Мое любимое произведение М. А. Булгакова
Человек на изломе истории в романе М. А. Булгакова «Белая гвардия»
Вы читаете «The Master and Margarita», страница 10 (прочитано 2%)
Bringing her eye stffl closer, Margarita made out a small female figure
lying on the ground, and next to her, in a pool of blood, a little child
with outstretched arms.
That's it,' Woland said, smiling, 'he had no time to sin. Abaddon's
work is impeccable.'
When Margarita asks which side this Abaddon is on, Woland replies:
'He is of a rare impartiality and sympathizes equally with both sides
of the fight. Owing to that, the results are always the same for both
sides.'
There are others who dispute Woland's claim to the power of this world.
They are absent or all but absent from The Master and Margarita. But the
reality of the world seems to be at their disposal, to be shaped by them and
to bear their imprint. Their names are Caesar and Stalin. Though absent in
person, they are omnipresent. Their imposed will has become the measure of
normality and self-evidence. In other words, the normality of this world is
imposed terror. And, as the story of Pilate shows, this is by no means a
twentieth-century phenomenon. Once terror is identified with the world, it
becomes invisible. Bulgakov's portrayal of Moscow under Stalin's terror is
remarkable precisely for its weightless, circus-like theatricality and lack
of pathos. It is a sub-stanceless reality, an empty suit writing at a desk.
The citizens have adjusted to it and learned to play along as they always
do. The mechanism of this forced adjustment is revealed in the chapter
recounting 'Nikanor Ivanovich's Dream', in which prison, denunciation and
betrayal become yet another theatre with a kindly and helpful master of
ceremonies. Berlioz, the comparatist, is the spokesman for this 'normal'
state of affairs, which is what makes his conversation with Woland so
interesting. In it he is confronted with another reality which he cannot
recognize. He becomes 'unexpectedly mortal'. In the story of Pilate,
however, a moment of recognition does come. It occurs during Pilate's
conversation with Yeshua, when he sees the wandering philosopher's head
float off and in its place the toothless head of the aged Tiberius Caesar.
This is the pivotal moment of the novel. Pilate breaks off his dialogue with
Yeshua, he does not 'go over', and afterwards must sit like a stone for two
thousand years waiting to continue their conversation.
Parable cuts through the normality of this world only at moments.
These moments are preceded by a sense of dread, or else by a
presentiment of something good. The first variation is Berlioz's meeting
with Woland. The second is Pilate's meeting with Yeshua. The third is the
'self-baptism' of the poet Ivan Homeless before he goes in pursuit of the
mysterious stranger.
Тем временем:
... Это... это просто...
Сольнес. Покажите-ка, фрекен. (Наклоняется, как бы желая заглянуть в
гросбух, и шепчет.) Кая?
Кая (продолжая писать, тихо). Что?
Сольнес. Почему вы всегда снимаете при мне глазной зонтик?
Кая (по-прежнему). Потому что я в нем такая безобразная.
Сольнес (улыбаясь). А вам этого очень не хочется, Кая?
Кая (взглянув на него украдкой). Ни за что на свете. Казаться такой в
ваших глазах.
Сольнес (слегка проводит рукой по ее волосам) Бедненькая, бедненькая
Кая...
Кая (низко наклоняясь над конторкой). Тсс! Услышат!
Сольнес (переходит направо, поворачивается и останавливается в дверях
чертежной). Заходил кто-нибудь, спрашивал меня?
Рагнар (встает). Да, та молодая пара, которая собирается строить дачу
на Левстранде.
Сольнес (ворчливо). Ах, они? Подождут. Я еще не выяснил себе хорошенько
плана.
Рагнар (подходит ближе, несколько неуверенно). А им не терпится
поскорее получить план.
Сольнес (по-прежнему), Ну, конечно!.. Всем им не терпится !
Брувик (поднимает голову от чертежей). Они говорят, что ждут не
дождутся, когда переберутся в собственное гнездо.
Сольнес. Конечно, конечно! Знаем! Готовы взять, что попало. Лишь бы
была какая-нибудь квартира. Им только нужно пристанище. А не дом. Нет,
спасибо! Пускай идут тогда к другому. Так и передайте, если они опять
явятся!
Брувик (поднимает очки на лоб и удивленно смотрит на Сольнеса). К
другому? Вы хотите отказаться от этого заказа?
Сольнес (нетерпеливо). Да, да, да, черт побори! Если уж на то пошло,
то... лучше отказаться совсем, чем строить, кое-как. (В порыве раздражения.)
Я ведь еще и не знаю, что это за люди!
Брувик.Люди довольно солидные. Рагнар знаком с ними. Бывает в семье.
Очень солидные люди.
Сольнес. А! Солидные... солидные! Я вовсе не об этом. Господи, и вы
тоже меня не понимаете. (Запальчиво.) Я не желаю иметь дела с неизвестными
мне людьми! Пусть обращаются к кому хотят; мне все равно!
Брувик (встает)...
