 |
|
О, я спешить не стану; но те, кто начал криком: "Долой Мазарини!", в конце концов будут кричать "долой" всем этим людям, каждо- му по очереди...
Тем не менее, все это было довольно унизительно. Могли бы пригласить в гостиную. Благоговение в ней перемешивалось с обидой. В сумочке ее лежало нечто,..
годаря своей замечательной музыке, временами благодаря какому-нибудь святому отцу, совершавшему исцеления и чудеса, временами благодаря своей щучьей ухе и паштетам из о..
Смотрите также:
Виктор Лосев. Фантастический роман о дьяволе.
Краткая хроника жизни и творчества М.А.Булгакова
Михаил Булгаков. Автобиография.
Mikhail Afanasievich Bulgakov (Wikipedia)
В. Сахаров. Сатира должна идти до конца.
Евангельский сюжет в трактовке М. А. Булгакова
Москва 30-х годов в романе Булгакова Мастер и Маргарита
Проблема искусства в «Театральном романе» М. А. Булгакова
М.А.Булгаков. Похождения Чичикова
Вы читаете «The Master and Margarita», страница 4 (прочитано 1%)
It contained
no trace of Margarita and only a faint hint of the master in a minor
character representing the old intelligentsia. The Pilate story was confined
to a single chapter. This version included the essentials of the Moscow
satire, which afterwards underwent only minor revisions and rearrangements.
It began in much the same way as the definitive version, with a dialogue
between a people's poet and an editor (here of an anti-religious magazine.
The Godless) on the correct portrayal of Christ as an exploiter of the
proletariat. A stranger (Woland) appears and, surprised at their unbelief,
astounds them with an eyewitness account of Christ's crucifixion. This
account forms the second chapter, entitled 'The Gospel of Woland'.
Clearly, what first spurred Bulgakov to write the novel was his outrage
at the portrayals of Christ in Soviet anti-religious propaganda (The Godless
was an actual monthly magazine of atheism, published from 1922 to 1940). His
response was based on a simple reversal — a vivid circumstantial narrative
of what was thought to be a 'myth' invented by the ruling class, and a
breaking down of the self-evident reality of Moscow life by the intrusion of
the 'stranger'. This device, fundamental to the novel, would be more fully
elaborated in its final form. Literary satire was also present from the
start. The fifth chapter of the definitive version, entitled There were
Doings at Griboedov's', already appeared intact in this earliest draft,
where it was entitled 'Mania Furibunda'. In May of 1929, Bulgakov sent this
chapter to a publisher, who rejected it. This was his only attempt to
publish anything from the novel.
The second version, from later in the same year, was a reworking of the
first four chapters, filling out certain episodes and adding the death of
Judas to the second chapter, which also began to detach itself from Woland
and become a more autonomous narrative. According to the author's wife,
Elena Sergeevna, Bulgakov partially destroyed these two versions in the
spring of 1930 — 'threw them in the fire', in the writer's own words. What
survived were two large notebooks with many pages torn out. This was at the
height of the attacks on Bulgakov . in the press, the moment of his letter
to the government.
After that came some scattered notes in two notebooks, kept
intermittently over the next two years, which was a very difficult time for
Bulgakov. In the upper-right-hand corner of the second, he wrote:
'Lord, help me to finish my novel, 1931.' In a fragment of a later
chapter, entitled 'Woland's Flight', there is a reference to someone
addressed familiarly as ty, who is told that he 'will meet with Schubert and
clear mornings'. This is obviously the master, though he is not called so.
Тем временем:
...
Всего знать вы еще не должны.
Старик Моор. Все, все! Сын, ты избавишь меня от немощной старости. . -
Франц (читает). "Лейпциг, первого мая. Не будь я связан нерушимым
словом сообщать тебе, любезный друг, все, что узнаю о похождениях твоего
братца, мое скромное перо не стало бы так терзать тебя. Мне известно по
множеству твоих писем, что подобные вести пронзают твое братское сердце. Я
уже вижу, как ты льешь горючие слезы из-за этого гнусного, беспутного..."
Старик Моор закрывает лицо руками.
Видите, батюшка, а ведь я читаю еще самое невинное... "...льешь горючие
слезы..." Ах, они текли, они лились солеными ручьями по моим щекам! "Я уже
вижу, как твой старый, почтенный отец, смертельно бледный..." Боже! Вы и
впрямь побледнели, хотя не знаете еще и малой доли!..
Старик Моор. Дальше! Дальше!
Франц. "...смертельно бледный, падает в кресло, кляня день, когда он
впервые услышал лепет: "Отец". Всего разузнать мне не удалось, а потому
сообщаю лишь то немногое, что мне стало известно. Твой брат, как видно,
дошел до предела в своих бесчинствах; мне, во всяком случае, не придумать
ничего, что уже не было бы совершено им, но, быть может, его ум окажется
изобретательнее моего. Вчера ночью, сделав долгу на сорок тысяч дукатов..."
Недурные карманные денежки, отец! "...а до того обесчестив дочь богатого
банкира и смертельно ранив на дуэли ее вздыхателя, достойного молодого
дворянина, Карл с семью другими товарищами, которых он вовлек в распутную
жизнь, принял знаменательное решение - бежать от рук правосудия". Отец! Ради
бога, отец! Что с вами?
Старик Моор. Довольно, перестань, сын мой!
Франц. Я пощажу вас. "Ему вдогонку послана беглая грамота...
Оскорбленные вопиют об отомщении...
