 |
|
Где теперь, как нас мудрец наставил, Мертвый шар в пространстве раскален, Там в тиши величественной правил Колесницей светлой Аполлон...
ecoming more agile and neat Just so the apples could fit loosely inside-- The thoughtful geese had nothing to eat Courageous bird shows its power in hunting ..
- Да кто вы такой, черт подери? - крикнул он. - Губернатор и главный судья, - был ответ, произнесенный голосом тихим и кротким...
Другие книги автора:
| — | Вот, что получается, когда исследователь вместо того, чтобы идти параллельно и ощупью с природой, форсирует вопрос и приподнимает завесу: на, получай Шарикова и ешь его с кашей. |
| — | Глаза значительная вещь. Вроде барометра. Все видно у кого великая сушь в душе, кто ни за что, ни про что может ткнуть носком сапога в ребра, а кто сам всякого боится. |
| — | Да, человек смертен, но это было бы еще пол беды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен, вот в чем фокус. |
| — | Еда штука хитрая. Есть нужно уметь, а представьте себе - большинство людей вовсе есть не умеют. Нужно не только знать что съесть, но и когда и как. И что при этом говорить. Да-с. Если вы заботитесь о своем пищеварении, мой добрый совет - не говорите за обедом о большевизме и о медицине. И - боже вас сохрани - не читайте до обеда советских газет. Пациенты, не читающие газет, чувствуют себя превосходно. Те же, которых я специально заставлял читать "правду", - теряли в весе. - |
| — | Кирпич ни с того ни с сего никому и никогда на голову не свалится. |
| — | Когда у нас отдавая отчет говорят, ни слова правды не добьешься. |
| — | Котам обычно почему-то говорят "ты", хотя ни один кот никогда ни с кем не пил на брудершафт. |
| — | Ласка... единственный способ, который возможен в обращении с живым существом. Террором ничего поделать нельзя с животным, на какой бы ступени развития оно ни стояло. Это я утверждал, утверждаю и буду утверждать. Они напрасно думают, что террор им поможет. Нет-с, нет-с, не поможет, какой бы он ни был: белый, красный и даже коричневый! Террор совершенно парализует нервную систему. - |
| — | Наука еще не знает способов обращать зверей в людей. |
| — | Обьясните мне, пожалуйста, зачем нужно искусственно фабриковать Спиноз, когда любая баба может его родить когда угодно. Ведь родила же в Холмогорах мадам Ломоносова этого своего знаменитого. Человечество само заботится об этом и в эволюционном порядке каждый год упорно, выделяя из массы всякой мрази, создает десятками выдающихся гениев, украшающих земной шар. - |
| — | Писатель всегда будет в оппозиции к политике, пока сама политика будет в оппозиции к культуре. |
| — | Рукописи не горят. |
| — | Счастье как здоровье: когда оно налицо, его не замечаешь. |
| — | Тот, кто любит, должен разделять участь того, кого он любит. |
| — | Умные люди на то и умны, чтобы разбираться в запутанных вещах. |
| — | Успевает всюду тот, кто никуда не торопится. |
| — | Что бы делало твое добро, если бы не существовало зла? Воланд в "Мастере и Маргарите" |
| — | Что-то недоброе таится в мужчинах, избегающих вина, игр, общества прелестных женщин, застольной беседы. Такие люди или тяжело больны, или втайне ненавидят окружающих. Правда, возможны исключения. |
| — | Я полагаю, что ни в каком учебном заведении образованным человеком стать нельзя. Но во всяком хорошо поставленном учебном заведении можно стать дисциплинированным человеком и приобрести навык, который пригодится в будующем, когда человек вне стен учебного заведения станет образовывать сам себя. |
Цитата из комедии Михаила Булгакова. Иван Васильевич, 1935г.
Наверно, сидит в учреждении и думает: ах, какой чудный замок я повесил на свою дверь! Но на самом деле замок служит только для одной цели: показать, что хозяина дома нет... (Милославский о Шпаке) - Скажите, это, стало быть, любую стенку можно так убрать? Вашему изобретению цены нет, гражданин! Поздравляю вас! (Бунше) А что вы на меня так смотрите, отец родной? На мне узоров нету и цветы не растут. (Милославский) - Меня терзает смутное сомнение. На вас такой же костюм, как у Шпака! (Бунша-Корецкий Иван Васильевич; управдом) - Что вы говорите? Костюм? А разве у Шпака у одного костюм в полоску в Москве? Мы с ним друзья и всегда в одном магазине покупаем материю. Удовлетворяет вас это? (Милославский) - Бунша. И шляпа такая же. (Бунша) - И шляпа. (Милославский) - А ваша фамилия как? (Бунша-Корецкий; управдом) - Я артист государственных больших и камерных театров. А на что вам моя фамилия? Она слишком известная, чтобы я вам ее называл. (Милославский) - Вы водку пьете? (Тимофеев Николай Иванович; изобретатель) - О горе мне!.. Анисовую. (Иоанн Грозный) - Нет анисовой у меня. Выпейте горного дубнячку, вы подкрепитесь и придете в себя. Я тоже. Пейте. (Тимофеев) - Отведай ты из моего кубка. (Иоанн Грозный) - Зачем это? Ах да... Вы полагаете, что я хочу вас отравить? Дорогой Иван Васильевич, у нас это не принято. И кильками в наш век гораздо легче отравиться, нежели водкой. Пейте смело. (Тимофеев) - Как твое имя, кудесник? (Иоанн Грозный) - Меня зовут Тимофеев. (Тимофеев; изобретатель) - Князь? (Иоанн Грозный) - Какой там князь! У нас один князь на всю Москву, и тот утверждает, что он сын кучера. (Тимофеев) - Ах, сволочь! (Иоанн Грозный) - Подойди! Подойди и отвечай! Доколе же ты... (Иоанн Грозный) - Аз семь... умоляю, не хватайтесь за ножик!.. Я сплю... Зинаида, звоните куда-нибудь, спасите меня!.. За что он взъелся на меня? Где ваш муж? Пусть уберет его! (Якин; кинорежиссер) - Ты боярыню соблазнил? (Иоанн Грозный) - Я... я... Житие мое... (Якин) - Пес смердящий! Какое житие?! Ты посмотри на себя! О, зол муж! Дьявол научиши тя долгому спанию, по сне зиянию, главоболию с похмелья и другим злостям неизмерным и неисповедимым!.. (Иоанн Грозный) - Пропал! Зинаида, подскажите мне что-нибудь по-славянски!.. Ваш муж не имеет права делать такие опыты!! (Иоанну.) Паки, паки... Иже херувимы!.. Ваше величество, смилуйтесь! (Якин) - Покайся, любострастный прыщ! (Иоанн Грозный) - Только не убивайте его! Якин. Каюсь!.. (Зинаида; киноактриса) - Преклони скверную твою главу и припади к честным стопам соблазненной боярыни... (Иоанн Грозный) - С удовольствием. Вы меня не поняли!!! Не поняли!.. (Якин) - Как тебя понять, когда ты ничего не говоришь! (Иоанн Грозный) - Языками не владею, ваше величество!.. Во сне это или наяву?.. (Якин) - Какая это курносая сидела у тебя? (Иоанн Грозный) - Это эпизод, клянусь кинофабрикой! Зинаида Михайловна не поняла! (Якин) - Любишь боярыню? (Иоанн Грозный) - Люблю безумно!.. (Якин) - Как же ее не любить? Боярыня красотою лепа, бела вельми, червлена губами, бровьми союзна, телом изобильна... Чего же тебе надо, собака?! (Иоанн Грозный) - Ничего не надо!.. Ничего! (Якин) - Так женись, хороняка! Князь отпускает ее. (Иоанн Грозный) - Вот попали так попали! (Милославский; запирает дверь на ключ, выглядывает в окно, отчего шум усиливается; отскакивает) - Это нам мерещится, этого ничего нету, Николай Иванович, вы ответите за ваш антисоветский опыт! (Бунша-Корецкий Иван Васильевич; управдом) - Вы дурак! Ой, как они кричат! (Милославский) - Они не могут кричать, это обман зрения и слуха, вроде спиритизма. Они умерли давным-давно. Призываю к спокойствию! Они покойники. (Бунша) В окно влетает стрела. - Видали, как покойники стреляют?! (Милославский) - То есть... позвольте... вы полагаете, что они могут учинить над нами насилие? (Бунша) - Нет, я этого не полагаю. Я полагаю, что они нас убьют к лешему. Что бы это сделать, братцы, а? Братцы!.. (Милославский) - Неужели это правда? Николай Иванович, вызывайте милицию? Без номера! Погибнуть во цвете лет!.. Ульяна Андреевна в ужасе!.. Я не сказал ей, куда пошел... Кровь стынет в жилах!.. (Грохот в дверь, голос: "Отворяй, собака!") Кому это он? (Бунша) - Вам. (Милославский) - (в щелку двери) Попрошу не оскорблять! Я не собака! Поймите, что вас не существует! Это опыт инженера Тимофеева! От имени жильцов дома прошу, спасите меня. (Бунша) Милославский открывает дверь в соседнее помещение. - Одежа! Царская одежа! Ура, пофартило! Надевай скорей царский капот, а то пропадем! (Милославский) - Этот опыт переходит границы! (Бунша) - Надевай, убью!.. (Милославский) Бунша надевает царское облачение. - Ура! Похож! Ей-богу, похож! Ой, мало похож! Профиль портит!.. Надевай шапку... Будешь царем... (Милославский) - Ни за что! (Бунша) - Ты что же, хочешь, чтобы и меня из-за тебя ухлопали? Садись за стол, бери скипетр... Дай зубы подвяжу, а то не очень похож... Ой, халтура! Ой, не пройдет! У того лицо умней... (Милославский) - Попрошу не касаться лица! (Бунша) - Молчи! Садись, занимайся государственным делом. На чем они остановились? Царь и великий князь... повторяй... всея Руси... (Милославский) - Царь и великий князь всея Руси... (Бунша) Дверь раскрывается, вбегают опричники, и с ними Дьяк. Остолбеневают. - (Бунше.) Так вы говорите... царь и великий князь? Написал. Запятая... Где это наш секретарь запропастился? В чем дело, товарищи? Я вас спрашиваю, драгоценные, в чем дело? Какой паразит осмелился сломать двери в царское помещение? Разве их для того вешали, чтобы вы их ломали? (Бунше.) Продолжайте, ваше величество... челом бьет... точка с запятой... (Опричникам.) Я жду ответа на поставленный мною вопрос. (Милославский) - Царь тут... царь тут... (Опричники в смятении) - Тут царь... (Дьяк) - А где же ему быть? Вот что, голубчики, положь оружие!.. Не люблю этого. (Милославский) Опричники бросают бердыши. - Не вели казнить, великий государь надежа... демоны тебя схватили, мы и кинулись... хвать, ан демонов-то и нету! (Дьяк) - Были демоны, этого не отрицаю, но они ликвидировались. Прошу эту глупую тревогу приостановить. Ты кто такой? (Милославский) - Федька... дьяк посольского приказу... с царем пишем... (Дьяк) - Подойди сюда. А остальных прошу очистить царскую жилплощадь. Короче говоря, все вон! Видите, вы царя напугали! Вон! (Бунше, шепотом.) Рявкни на них, а то они не слушают. (Милославский) - Вон!! (Бунша) Опричники бросаются в ноги, потом выбегают вон. Дьяк бросается несколько раз в ноги. - Ну, довольно кувыркаться. Кинулся раз, кинулся два, хватит. (Милославский) - Что же это у тебя, государь, зубки-то подвязаны? Али хворь приключилась? (Дьяк) - Ты не молчи, как пень, однако! Я не могу один работать! (Милославский Бунше, тихо) - Зубы болят, у меня флюс. (Бунша) - Периостит у него, не приставай к царю. (Милославский) - Слушаю. (Дьяк. Бросается в ноги.) - Федя, ты брось кланяться... Этак ты до вечера будешь падать... Будем знакомы. А ты что на меня глаза вытаращил? (Милославский) - Не гневайся, боярин, не признаю я тебя... Али ты князь? (Дьяк) - Я, пожалуй, князь, да. А что тут удивительного? (Милославский) - Да откуда ты взялся в палате-то царской? Ведь тебя не было? (Бунше.) Батюшка-царь, кто же это такой? Не томи!.. (Дьяк) - Это приятель Антона Семеновича Шпака. (Бунша) - Ой, дурак! Такие даже среди управдомов редко попадаются... (Милославский) - Опричники царя спасенного видеть желают. Радуются. (Дьяк) - Э, нет. Это отпадает. Некогда. Некогда. Радоваться потом будем. (Бунше.) Услать их надо немедленно куда-нибудь. Молчит, проклятый! (Вслух.) А что, Фединька, войны никакой сейчас нету? (Милославский) - Как же это нету, кормилец? Крымский хан да шведы прямо заедают! Крымский хан на Изюмском шляхе безобразничает!.. (Дьяк) - Что ты говоришь? Как же это вы так допустили, а? (Милославский) Дьяк бросается в ноги. - Встань, Федор, я тебя не виню. Ну, вот чего... садись, пиши царский указ. Пиши. Послать опричников выбить крымского хана с Изюмского шляха. Точку поставь. (Милославский) - Точка. Подпиши, великий государь. (Дьяк) - (шепотом) Я не имею права по должности управдома такие бумаги подписывать. (Бунша) - Пиши. Ты что написал, голова дубовая? Управдом? И печать жакта приложил?.. Вот осел! Пиши: Иван Грозный. (Милославский) - Вот словечко-то не разберу... (Дьяк) - Какое словечко? Ну, ге... ре... Грозный. (Милославский) - Грозный? (Дьяк) - Что ты, Федька, цепляешься к каждому слову! Что, он не грозен, по-твоему? Не грозен? Да накричи ты, наконец, на него, великий государь, натопай ножками! Что же это он тебя не слушает? (Милославский) - Да как вы смеете?! Да вы!.. Да я вас!.. (Бунша) - (валясь в ноги) Узнал таперича! Узнал тебя, батюшка-царь... (Дьяк) - Ну, то-то. Да ты скажи им, чтобы они обратно не торопились. Какое бы им еще поручение дать? Поют потехи брани... дела былых времен... И взятие Казани... ты им скажи, чтобы они на обратном пути заодно Казань взяли... чтобы два раза не ездить... (Милославский) - Как же это, батюшка... чтоб тебя не прогневить... Ведь Казань-то наша... ведь мы ее давным-давно взяли... (Дьяк) - А... Это вы поспешили... Ну, да раз взяли, так уж и быть. Не обратно же ее отдавать... Ну, ступай, и чтобы их духу здесь не было через пять минут. (Милославский) Дьяк выбегает. - Ну, пошли дела кой-как. Что дальше будет, впрочем, неизвестно. Что же он не крутит свою машинку назад? (Милославский) - Я должен открыть вам ужасную тайну. Я с собой ключ в панике захватил. Вот он. (Бунша) - Чтоб ты сдох, проклятый! Все из-за тебя, дурака! Что же мы теперь будем делать? Ну, ладно, тише, дьяк идет. (Милославский) - (Дьяк. Входит) Поехали, великий государь. - Не удивились? Ну и прекрасно. (Милославский) Дьяк впускает Шведского посла. Тот, взглянув на Буншу, вздрагивает, потом начинает делать поклоны. - Пресветлейши... вельможнейши... государ... (Кланяется.) Дер гроссер кениг дес шведишен кенигсрейх зандте мих, зейнен трейен динер, цу имен, царь и фелики князе Иван Василович Усарусса, дамит ди фраге фон Кемска волост, ди ди румфоллвюрдиге шведише арме эроберы хат, фрейвиллиг ин орднунг бринген... (Посол) - Так, так... интурист хорошо говорит... но только хоть бы одно слово понять! Надо бы переводчика, Фединька! (Милославский) - Был у нас толмач-немчин, да мы его анадысь в кипятке сварили. (Дьяк) - Федя, это безобразие! Нельзя так с переводчиками обращаться! (Бунше.) Отвечай ему что-нибудь... а то ты видишь, человек надрывается. (Милославский) - Я на иностранных языках только революционные слова знаю, а все остальное забыл. (Бунша) - Ну, говори хоть революционные, а то ты ведь никаких слов не произносишь... Как рыба на троне! (Послу.) Продолжайте, я с вами совершенно согласен. (Милославский) - Ди фраге фон Кемска волост... Шведише арме хат зи эроберн... Дер гроссер кениг дес шведишен кенигс рейхе зандте мих... унд... Дас ист зер эрнсте фраге... Кемска волост... (Посол) - Правильно. Совершенно правильно. (Дьяку.) Интересно бы хоть в общих чертах узнать, что ему требуется... Так сказать, идейка... смысл... Я, как назло, в шведском языке не силен, а царь нездоров... (Милославский) - Он, батюшка, по-немецки говорит. Да понять-то его немудрено. Они Кемскую волость требуют. Воевали ее, говорят, так подай теперь ее, говорят!.. (Дьяк) - Так что же ты молчал? Кемскую волость? (Милославский) - О, я... о, я... (Посол) - Да об чем разговор? Да пущай забирают на здоровье!.. Господи, я думал, что!.. (Милославский) - Да как же так, кормилец?! (Дьяк) - Да кому это надо? (Послу.) Забирайте, забирайте, царь согласен. Гут. (Милославский) - О господи Исусе! (Дьяк) - (обрадован, кланяется) Канн их мих фрейцелен унд ин мейн фатерланд цурюккерен? (Посол) - Он спрашивает, можно ли ему домой ехать? (Дьяк) - А, конечно! Пускай сегодня же и едет. (Послу.) Оревуар. (Милославский) - Вас бефельт цар и фелики кнезе Иван Василович ден гроссен кениг дес Шведенс хинтербринген? (Посол) - Он спрашивает: чего королю передать? (Дьяк) - Мой пламенный привет. (Милославский) - Я не согласен королю пламенные приветы передавать. Меня общественность загрызет. (Бунша) - Молчи, бузотер. (Обнимает посла, и у того с груди пропадает драгоценный медальон.) Ауфвидерзеен. Королю кланяйтесь и скажите, чтроы пока никого не присылал. Не надо. Нихтс. (Милославский) Посол, кланяясь, уходит с Дьяком. - Приятный человек. Валюты у него, наверно, в кармане, воображаю!.. (Милославский) - Я изнемогаю под тяжестью государственных преступлений, которые мы совершили. О боже мой! Что теперь делает несчастная Ульяна Андреевна? Она, наверно, в милиции. Она плачет и стонет, а я царствую против воли... Как я покажусь на глаза общему нашему собранию? (Бунша) Дьяк входит и ищет что-то на полу. - Ты чего, отец, ползаешь? (Милославский) - Не вели казнить, государь... Посол королевский лик с груди потерял... на нем алмазы граненые... (Дьяк) - Нельзя быть таким рассеянным. (Милославский) - Вошел сюда - был, а вышел - нету... (Дьяк) - Так всегда и бывает. В театрах это постоянно в буфете. Смотреть надо за вещами, когда в комнату входишь. Да отчего ты так на меня таращишься? Уж не думаешь ли ты, что я взял? (Милославский) - Что ты, что ты?! (Дьяк) - (Бунше) Ты не брал? (Милославский) - Может быть, за трон завалился? (Бунша) - Ну, нету! Под столом еще посмотри. Нету и нету. (Милославский) - Ума не приложу... вот горе! (Дьяк. Уходит.) - Происшествия все ужаснее и ужаснее. Что бы я отдал сейчас, чтобы лично явиться и заявить о том, что я нашелся. Какое ликование поднялось бы! (Бунша) - (Дьяк. Входит) Патриарх тебя видеть желает, государь. Радуется. - Чем дальше, тем хуже! (Бунша) - Скажи ему, что мы просим его сюда в срочном порядке. (Милославский) - Что вы делаете? В присутствии служителя культа я не могу находиться в комнате, я погиб. (Бунша) Колокольный звон. Входит Патриарх. - Здравствуй, государь, нынешний год и впредь идущие лета! Вострубим, братие, в златокованые трубы! Царь и великий князь яви нам зрак и образ красен! Царь, в руцах демонов побывавший, возвращается к нам. Подай же тебе, господи, самсонову силу, александрову храбрость, соломонову мудрость и кротость давидову! Да тя славят все страны и всякое дыхание человече и ныне и присно и во веки веков! (Патриарх) - (аплодируя) Браво! Аминь! Ничего не в силах прибавить к вашему блестящему докладу, кроме одного слова - аминь! (Бунше.) Видишь, как тебя приветствуют! А ты хныкал!.. (Патриарху.) Воистину воскресе, батюшка! (Обнимает Патриарха, причем у того с груди пропадает панагия.) Еще раз благодарю вас, батюшка, от царского имени и от своего также благодарю, а затем вернитесь в собор, к вашим угодникам. Вы совершенно и абсолютно свободны, в хоре надобности тоже нет. А в случае чего-нибудь экстренного мы вас кликнем. (Милославский. Провожает Патриарха до дверей, отдавая ему честь.) Патриарх уходит с Дьяком. Дьяк тотчас вбегает в смятении обратно. - Чего еще случилось? (Милославский) - Ох, поношение! У патриарха панагию с груди... (Дьяк) - Неужто сперли? (Милославский) - Сперли! (Дьяк) - Ну уж, это мистика какая-то! Что же это у вас делается, ась? (Милославский) - Панагия - золота на четыре угла, яхонт лазоревый, два изумруда... (Дьяк) - Это безобразие? (Милославский) - Что делать прикажешь, князь? Уж мы воров и за ребра вешаем, а все извести их не можем. (Дьяк) - Ну зачем же за ребра вешать? Уж тут я прямо скажу, что я против. Это типичный перегиб. С ворами, Федя, если хочешь знать, надо обращаться мягко. Ты ступай к патриарху и как-нибудь так поласковее с ним... утешь его... Что он, очень расстроился? (Милославский) - Столбом стоит. (Дьяк) - Ну, оно понятно. Большие потрясения от этого бывают. Уж кому-кому, а мне приходилось видеть в театрах... (Милославский) Дьяк выбегает. - Меня начинают терзать смутные подозрения. У Шпака - костюм, у посла - медальон, у патриарха - панагия... (Бунша) - Ты на что намекаешь? Не знаю, как другие, а я лично ничего взять не могу. У меня руки так устроены... ненормально. Мне в пяти городах снимки с пальцев делали... ученые... и все начальники единогласно утверждают, что с такими пальцами человек присвоить чужого не может. Я даже в перчатках стал ходить, так мне это надоело. (Милославский) - Царица к тебе, великий государь, видеть желает. (Дьяк) - Вот тебе раз! Этого я как-то не предвидел. Боюсь, чтобы не вышло недоразумения с Ульяной Андреевной. Она, между нами говоря, отрицательно к этому относится. А впрочем, ну ее к черту, что я ее, боюсь, что ли? (Бунша) - И правда. (Милославский) Бунша снимает повязку. - Повязку это ты зря снял. Не царская, говоря откровенно, у тебя физиономия. (Милославский) - Чего? Попрошу вас?! С кем говоришь? (Бунша) - Молодец! Ты бы раньше так разговаривал! (Милославский) С восторгом предаюсь в руки родной милиции, надеюсь на нее и уповаю. (Бунша) |
Цитата из письма Михаила Булгакова И.В.Сталину. Письмо правительству СССР, 28 марта 1930г.
Борьба с цензурой, какая бы она ни была и при какой бы власти она ни существовала, - мой писательский долг, так же, как и призывы к свободе печати. Я горячий поклонник этой свободы и полагаю, что, если кто-нибудь из писателей задумал бы доказывать, что она ему не нужна, он уподобился бы рыбе, публично уверяющей, что ей не нужна вода. Не мне выпала честь выразить эту криминальную мысль в печати. Она выражена с совершенной ясностью в статье В. Блюма (N6 "Лит. газ."), и смысл этой статьи блестяще и точно укладывается в одну формулу: всякий сатирик в СССР посягает на советский строй. Последние мои черты в погубленных пьесах - "Дни Турбиных", "Бег" и в романе "Белая гвардия": упорное изображение русской интеллигенции как лучшего слоя в нашей стране. [...] Такое изображение вполне естественно для писателя, кровно связанного с интеллигенцией. Но такого рода изображения приводят к тому, что автор их в СССР, наравне со своими героями, получает - несмотря на свои великие усилия стать бесстрастно над красными и белыми - аттестат белогвардейца-врага, а получив его, как всякий понимает, может считать себя конченным человеком в СССР. Невозможность писать для меня равносильна погребению заживо. |
Цитата из произведений Михаила Булгакова. Грядущие перспективы, 13 ноября 1919г (впервые - в газете Грозный)
Теперь, когда наша несчастная родина находится на самом дне ямы позора и бедствия, в которую ее загнала "великая социальная революция", у многих из нас все чаще и чаще начинает являться одна и та же мысль. Эта мысль настойчивая. Она - темная, мрачная, встает в сознании и властно требует ответа. Она проста: а что же будет с нами дальше? Появление ее естественно. Мы проанализировали свое недавнее прошлое. О, мы очень хорошо изучили почти каждый момент за последние два года. Многие же не только изучили, но и прокляли. Настоящее перед нашими глазами. Оно таково, что глаза эти хочется закрыть. Не видеть! Остается будущее. Загадочное, неизвестное будущее. [...] На Западе кончилась великая война великих народов. Теперь они зализывают свои раны. Конечно, они поправятся, очень скоро поправятся! И всем, у кого, наконец, прояснился ум, всем, кто не верит жалкому бреду, что наша злостная болезнь перекинется на Запад и поразит его, станет ясен тот мощный подъем титанической работы мира, который вознесет западные страны на невиданную еще высоту мирного могущества. А мы? Мы опоздаем... Мы так сильно опоздаем, что никто из современных пророков, пожалуй, не скажет, когда же, наконец, мы догоним их и догоним ли вообще? Ибо мы наказаны. Нам немыслимо сейчас созидать. Перед нами тяжкая задача - завоевать, отнять свою собственную землю. Расплата началась. Герои-добровольцы рвут из рук Троцкого пядь за пядью русскую землю. И все, все - и они, бестрепетно совершающие свой долг, и те, кто жмется сейчас по тыловым городам юга, в горьком заблуждении полагающие, что дело спасения страны обойдется без них, все ждут страстно освобождения страны. И ее освободят. Ибо нет страны, которая не имела бы героев, и преступно думать, что родина умерла. Но придется много драться, много пролить крови, потому что пока за зловещей фигурой Троцкого еще топчутся с оружием в руках одураченные им безумцы, жизни не будет, а будет смертная борьба. Нужно драться. И вот пока там, на Западе, будут стучать машины созидания, у нас от края и до края страны будут стучать пулеметы. Безумство двух последних лет толкнуло нас на страшный путь, и нам нет остановки, нет передышки. Мы начали пить чашу наказания и выпьем ее до конца. Там, на Западе, будут сверкать бесчисленные электрические огни, летчики будут сверлить покоренный воздух, там будут строить, исследовать, печатать, учиться... А мы... Мы будем драться. Ибо нет никакой силы, которая могла бы изменить это. Мы будем завоевывать собственные столицы. И мы завоюем их. Англичане, помня, как мы покрывали поля кровавой росой, били Германию, оттаскивая ее от Парижа, дадут нам в долг еще шинелей и ботинок, чтобы мы могли скорее добраться до Москвы. И мы доберемся. Негодяи и безумцы будут изгнаны, рассеяны, уничтожены. И война кончится. Тогда страна окровавленная, разрушенная начнет вставать... Медленно, тяжело вставать. Те, кто жалуется на "усталость", увы, разочаруются. Ибо им придется "устать" еще больше... Нужно будет платить за прошлое неимоверным трудом, суровой бедностью жизни. Платить и в переносном, и в буквальном смысле слова. Платить за безумство мартовских дней, за безумство дней октябрьских, за самостийных изменников, за развращение рабочих, за Брест, за безумное пользование станком для печатания денег... за все! И мы выплатим. И только тогда, когда будет уже очень поздно, мы вновь начнем кой-что созидать, чтобы стать полноправными, чтобы нас впустили опять в версальские залы. Кто увидит эти светлые дни? Мы? О нет! Наши дети, быть может, а быть может, и внуки, ибо размах истории широк и десятилетия она так же легко "читает", как и отдельные годы. И мы, представители неудачливого поколения, умирая еще в чине жалких банкротов, вынуждены будем сказать нашим детям: - Платите, платите честно и вечно помните социальную революцию! |
Цитата из рассказов Михаила Булгакова. Запискики юного врача.
Счастье как здоровье: когда оно налицо, его не замечаешь. |
Цитата из рассказов Михаила Булгакова. Столица в блокноте Биомеханическая глава, 1923г.
После, того, как я убедился, что "Гугеноты" и "Риголетто" перестали меня развлекать, я резко кинулся на левый фронт. Причиной этого был И. Эренбург, написавший книгу "А все-таки она вертится", и двое длинноволосых московских футуристов, которые, появляясь ко мне ежедневно в течение недели, за вечерним чаем ругали меня "мещанином". Неприятно, когда это слово тычут в глаза, и я пошел, будь они прокляты! Пошел в театр Гитис на "Великодушного рогоносца" в постановке Мейерхольда. Дело вот в чем: я - человек рабочий, каждый миллион дается мне путем ночных бессонниц и дневной зверской беготни. Мои денежки как раз те самые, что носят название кровных. Театр для меня - наслаждение, покой, развлечение, словом, все что угодно, кроме средства нажить новую хорошую неврастению, тем более что в Москве есть десятки возможностей нажить ее без затраты на театральные билеты. Я не И. Эренбург и не театральный мудрый критик, но судите сами: в общипанном, ободранном, сквозняковом театре вместо сцены - дыра (занавеса, конечно, нету и следа). В глубине - голая кирпичная стена с двумя гробовыми окнами. А перед стеной сооружение. По сравнению с ним проект Татлина может считаться образцом ясности и простоты. Какие-то клетки, наклонные плоскости, палки, дверки и колеса. И на колесах буквы кверху ногами "сч" и "те". Театральные плотники, как дома, ходят взад и вперед, и долго нельзя понять: началось уже действие или еще нет. Когда же оно начинается (узнаешь об этом потому, что все-таки вспыхивает откуда-то сбоку свет на сцене), появляются синие люди (актеры и актрисы все в синем. [...] Действие: женщина, подобрав синюю юбку, съезжает с наклонной плоскости на том, на чем женщины и мужчины сидят. Женщина мужчине чистит зад платяной щеткой. Женщина на плечах у мужчины ездит, прикрывая стыдливо ноги прозодеждной юбкой. - Это биомеханика, - пояснил мне приятель. Биомеханика!! Беспомощность этих синих биомехаников, в свое время учившихся произносить слащавые монологи, вне конкуренции. [...] В зале настроение как на кладбище, у могилы любимой жены. Колеса вертятся и скрипят. После первого акта капельдинер: - Не понравилось у нас, господин? Улыбка настолько нагла, что мучительно хотелось биомахнуть его по уху. - Вы опоздали родиться, - сказал мне футурист. Нет, это Мейерхольд поспешил родиться. - Мейерхольд - гений!! - завывал футурист. Не спорю. Очень возможно. Пускай - гений. Мне все равно. Но не следует забывать, что гений одинок, а я - масса. Я - зритель. Театр для меня. Желаю ходить в понятный театр. - Искусство будущего!! - налетели на меня с кулаками. А если будущего, то пускай, пожалуйста, Мейерхольд умрет и воскреснет в XXI веке. От этого выиграют все, и прежде всего он сам. Его поймут. Публика будет довольна его колесами, он сам получит удовлетворение гения, а я буду в могиле, мне не будут сниться деревянные вертушки. |
Цитата из рассказов Михаила Булгакова. Столица в блокноте Бог Ремонт, 1922г.
Каждый бог на свой фасон. Меркурий, например, с крылышками на ногах. Он - нэпман и жулик. А мой любимый бог - бог Ремонт, вселившийся в Москву в 1922 году. [...] Это было золотой осенью, когда мы с приятелем моим - спецом выходили из гостиницы. Там зверски орудовал прекрасный бог. Стояли козлы, со стен бежали белые ручьи, вкусно пахло масляной краской. Спец жадно вдохнул запах краски и гордо сказал: - Не угодно ли. Погодите, еще годик - не узнаете Москвы. Теперь "мы" (ударение на этом слове) покажем, на что мы способны! К сожалению, ничего особенного спец показать не успел, так как через неделю после этого стал очередной жертвой "большевистского террора". Именно: его посадили в Бутырки. За что, совершенно неизвестно. Жена его говорит по этому поводу что-то невнятное: - Это безобразие! Ведь расписки нет? Нет? Пусть покажут расписку. Сидоров (или Иванов, не помню) - подлец! Говорит - двадцать миллиардов. Во-первых, пятнадцать! Расписки действительно нету (не идиот же спец, в самом деле!), поэтому спеца скоро выпустят. Но тогда уж он действительно покажет. Набравшись сил в Бутырках. Но спеца нет, бог Ремонт остался. Может быть, потому, что, сколько бы спецов ни сажали, остается все же неимоверное количество (точная моя статистика: в Москве - 1 000 000, не ме-не-е!), или потому, что можно обойтись и без спецов, но бог неугомонный, прекрасный - штукатур, маляр и каменщик - орудует. |
Цитата из рассказов Михаила Булгакова. Столица в блокноте Во что обходится курение, 1923г.
Из хаоса каким-то образом рождается порядок. Некоторые об этом узнают из газет со значительным опозданием, а некоторые по горькому опыту на месте и в процессе создания этого порядка. Так, например, нэпман, о котором я расскажу, познакомился с новым порядком в коридоре плацкартного вагона на станции Николаевской железной дороги. Он был в общем благодушный человек, и единственно что выводило его из себя - это большевики. О большевиках он не мог говорить спокойно. О золотой валюте - спокойно. О сале - спокойно. О театре - спокойно. О большевиках - слюна. Я думаю, что если бы маленькую порцию этой слюны вспрыснуть кролику - кролик издох бы во мгновение ока. 2-х граммов было бы достаточно, чтобы отравить эскадрон Буденного с лошадьми вместе. Слюны же у нэпмана было много, потому что он курил. И когда он залез в вагон со своим твердым чемоданом и огляделся, презрительная усмешка исказила его выразительное лицо. - Гм... подумаешь, - заговорил он... или, вернее, не заговорил, а как-то заскрипел, - свинячили, свинячили четыре года, а теперь вздумали чистоту наводить! К чему, спрашивается, было все это разрушать? И вы думаете, что я верю в то, что у них что-нибудь выйдет? Держи карман. Русский народ - хам. И все им опять заплюет! И в тоске и в отчаянии швырнул окурок на пол и растоптал. И немедленно (черт его знает, откуда он взялся,- словно из стены вырос) появился некто с квитанционной книжкой в руках и сказал, побивая рекорд лаконичности: - Тридцать миллионов. Не берусь описать лицо нэпмана. Я боялся, что его хватит удар. Прихожу в театр. Давно не был. И всюду висят плакаты "Курить строго воспрещается". И думаю я, что за чудеса: никто под этими плакатами не курит. Чем это объясняется? Объяснилось это очень просто, так же, как и в вагоне. Лишь только некий с черной бородкой - прочитав плакат - сладко затянулся два раза, как вырос молодой человек симпатичной, но непреклонной наружности и: - Двадцать миллионов. Негодованию черной бородки не было предела. Она не пожелала платить. Я ждал взрыва со стороны симпатичного молодого человека, игравшего благодушно квитанциями. Никакого взрыва не последовало, но за спиной молодого человека, без всякого сигнала с его стороны (большевистские фокусы!), из воздуха соткался милиционер. Положительно, это было гофманское нечто. Милиционер не произнес ни одного слова, не сделал ни одного жеста. Нет! Это было просто воплощение укоризны в серой шинели с револьвером и свистком. Черная бородка заплатила со сверхъестественной гофманской же быстротой. [...] Случай с черной бородкой так подействовал на мою впечатлительную душу (у меня есть подозрение, что и не только на мою), что теперь, куда бы я ни пришел, прежде чем взяться за портсигар, я тревожно осматриваю стены - нет ли на них какой-нибудь печатной каверзы. И ежели плакат "Строго воспрещается", подманивающий русского человека на курение и плевки, то я ни курить, ни плевать не стану ни за что. |
Цитата из рассказов Михаила Булгакова. Столица в блокноте Гнилая интеллигенция, 1922г.
Расстался я с ним в июне месяце. Он пришел тогда ко мне, свернул махорочную козью ногу и сказал мрачно: - Ну, вот и кончил университет. - Поздравляю вас, доктор, - с чувством ответил я. Перспективы у новоиспеченного доктора вырисовывались в таком виде: в здравотделе сказали: "Вы свободны", в общежитии студентов-медиков сказали: "Ну, теперь вы кончили, так выезжайте", в клиниках, больницах и т. под. учреждениях сказали: "Сокращение штатов". Получался, в общем, полнейший мрак. После этого он исчез и утонул в московской бездне. - Значит, погиб, - спокойно констатировал я, занятый своими личными делами (т. наз. "борьба за существование"). Я доборолся до самого ноября и собирался бороться дальше, как он появился неожиданно. На плечах еще висела вытертая дрянь (бывшее студенческое пальто), но из-под нее выглядывали новенькие брюки. По одной складке, аристократически заглаженной, я безошибочно определил: куплены на Сухаревке за 75 миллионов. Он вынул футляр от шприца и угостил меня "Ирой-рассыпной". Раздавленный изумлением, я ждал объяснений. Они последовали немедленно: - Грузчиком работаю в артели. Знаешь, симпатичная такая артель - 6 студентов 5-го курса и я... - Что же вы грузите?! - Мебель в магазины. У нас уж и постоянные давальцы есть. - Сколько ж ты зарабатываешь? - Да вот за предыдущую неделю 275 лимончиков. Я мгновенно сделал перемножение: 275x4=1 миллиард сто! В месяц. - А медицина?! - А медицина сама собой. Грузим мы раз-два в неделю. Остальное время я в клинике, рентгеном занимаюсь. [...] Очарованный сказочными успехами моего приятеля, я сказал после раздумья: - Вот писали все: гнилая интеллигенция, гнилая... Ведь, пожалуй, она уже умерла. После революции народилась новая, железная интеллигенция. Она и мебель может грузить, и дрова колоть, и рентгеном заниматься. Я верю - она не пропадет! Выживет! |
Цитата из рассказов Михаила Булгакова. Столица в блокноте Золотой век, 1923г.
Фридрихштрасской уверенности, что Россия прикончилась, я не разделяю, и даже больше того: по мере того как я наблюдаю московский калейдоскоп, во мне рождается предчувствие, что "все образуется" и мы еще можем пожить довольно славно. Однако я далек от мысли, что Золотой век уже наступил. Мне почему-то кажется, что наступит он не ранее, чем порядок, симптомы которого так ясно начали проступать в столь незначительных, казалось бы, явлениях, как все эти некурительные и неплевательные события, пустит окончательные корни. ГУМ с тысячами огней и гладко выбритыми приказчиками, блестящие швейцары в государственных магазинах на Петровке и Кузнецком, "Верхнее платье снимать обязательно" и т. под. - это великолепные ступени на лестнице, ведущей в рай, но еще не самый рай. Для меня означенный рай наступит в то самое мгновение, как в Москве исчезнут семечки. Весьма возможно, что я выродок, не понимающий великого значения этого чисто национального продукта, столь же свойственного нам, как табачная жвачка славным американским героям сногсшибательных фильмов, но весьма возможно, что просто-напросто семечки - мерзость, которая угрожает утопить нас в своей слюнявой шелухе. Боюсь, что мысль моя покажется дикой и непонятной утонченным европейцам, а то я сказал бы, что с момента изгнания семечек для меня непреложной станет вера в электрификацию, поезда (150 километров в час), всеобщую грамотность и прочее, что уже несомненно означает рай. И маленькая надежда у меня закопошилась в сердце после того, как на Тверской меня чуть не сшибла с ног туча баб и мальчишек с лотками, летевших куда-то с воплями: - Дунька! Ходу! Он идет!! "Он" оказался, как я и предполагал, воплощением в сером, но уже не укоризны, а ярости. Граждане, это священная ярость. Я приветствую ее. Их надо изгнать - семечки. Их надо изгнать. В противном случае быстроходный электрический поезд мы построим, а Дуньки наплюют шелухи в механизм, и поезд остановится, и все к черту. |
Цитата из рассказов Михаила Булгакова. Столица в блокноте Красная палочка, 1923г.
Нет пагубнее заблуждения, как представить себе загадочную великую Москву 1923 года отпечатанной в одну краску. Это спектр. Световые эффекты в ней поразительны. Контрасты - чудовищны. Дуньки и нищие (о, смерть моя - московские нищие! Родился нэп в лакированных ботинках, немедленно родился и тот страшный в дырах с гнусавым голосом и сел на всех перекрестках, заныл у подъездов, заковылял по переулкам), благой мат ископаемых извозчиков и бесшумное скольжение машин, сияющих лаком. Москва - котел,- в нем варят новую жизнь. Это очень трудно. Самим приходится вариться. Среди Дунек и неграмотных рождается новый, пронизывающий все углы бытия, организационный скелет. В отчаянии [...] от зверских извозчиков, поминающих коллективную нашу мамашу, я кинулся в Столешников переулок и на скрещении его с Большой Дмитровской увидал этих самых извозчиков. На скрещении было, очевидно, какое-то препятствие. Вереница бородачей на козлах была неподвижна. Я был поражен. Почему же не гремит ругань? Почему не вырываются вперед пылкие извозчики? Боже мой! Препятствие-то, препятствие... Только всего, что в руках у милиционера была красная палочка и он застыл, подняв ее вверх. Но лица извозчиков! На них было сияние, как на Пасху. И когда милиционер, пропустив трамвай и два автомобиля, махнул палочкой, прибавив уже несвойственное констэблям и шуцманам ласковое: "Давай!" - извозчики поехали так нежно и аккуратно, словно везли не здоровых москвичей, а тяжелораненых. |
Цитата из рассказов Михаила Булгакова. Столица в блокноте Сверхъестественный мальчик, 1923г.
Вчера утром на Тверской я видел мальчика. За ним шла, раскрыв рты, группа ошеломленных граждан мужского и женского пола и тянулась вереница пустых извозчиков, как за покойником. Со встречного трамвая No б свешивались пассажиры и указывали на мальчика пальцами. Утверждать не стану, но мне показалось, что торговка яблоками у дома No73 зарыдала от счастья, а зазевавшийся шофер срезал угол и чуть не угодил в участок. Лишь протерев глаза, я понял, в чем дело. У мальчика на животе не было лотка с сахариновым ирисом, и мальчик не выл диким голосом: - "Посольские"! "Ява"!! "Мурсал"!!! Газетатачкапрокатываетвсех!.. Мальчик не вырывал из рук у другого мальчика скомканных лимонов и не лягал его ногами. У мальчика не было во рту папиросы... Мальчик не ругался скверными словами. Мальчик не входил в трамвай в живописных лохмотьях и, фальшиво бегая по сытым лицам спекулянтов, не гнусил: - Пода-айте... Христа ради... Нет, граждане. Этот единственный, впервые встретившийся мне мальчик шел, степенно покачиваясь и не спеша, в прекрасной уютной шапке с наушниками, и на лице у него были написаны все добродетели, какие только могут быть у мальчика 11 - 12 лет. Нет, не мальчик это был. Это был чистой воды херувим в теплых перчатках и валенках. И на спине у херувима был р-а-н-е-ц, из которого торчал уголок измызганного задачника. Мальчик шел в школу 1-й ступени у-ч-и-т-ь-с-я. Довольно. Точка. |
Цитата из рассказов Михаила Булгакова. Столица в блокноте Триллионер, 1923г.
Отправился я к знакомым нэпманам. Надоело мне бывать у писателей. [...] Придешь, и - или попросят сесть на ящик, а в ящике - ржавые гвозди, или чаю нет, или чай есть, но сахару нет. [...] У нэпманов оказалось до чрезвычайности хорошо. Чай, лимон, печенье, горничная, всюду пахнет духами, серебряные ложки [...] Единственное неудобство: в зеркальных отражениях маленькая дырка на твоих штанах превращается в дырищу величиной с чайное блюдечко и приходится прикрывать ее ладонью, а чай мешать левой рукой. А хозяйка, очаровательно улыбаясь, говорит: - Вы очень милый и интересный, но почему вы не купите себе новые брюки? А заодно и шапку... После этого "заодно" я подавился чаем [...] Но прозвучал звонок и спас меня. Вошел некто, перед которым все побледнело и даже серебряные ложки съежились и сделались похожими на подержанное фраже. На пальце у вошедшего сидело что-то напоминающее крест на храме Христа Спасителя на закате. - Каратов девяносто... Не иначе как он его с короны снял, шепнул мне мой сосед - поэт, человек, воспевающий в стихах драгоценные камни, но, по своей жестокой бедности, не имеющий понятия о том, что такое карат. По камню, от которого сыпались во все стороны разноцветные лучи, по тому, как на плечах у толстой жены вошедшего сидел рыжий палатин, по тому, как у вошедшего юрко бегали глаза, я догадался, что передо мной всем нэпманам - нэпман, да еще, вероятно, из треста. Хозяйка вспыхнула, заулыбалась золотыми коронками, кинулась навстречу, что-то восклицая. Затем началось оживленное чаепитие, причем нэпман был в центре внимания. Я почему-то обиделся (ну что ж из того, что он нэпман? Я разве не человек?) и решил завязать разговор. И завязал его удачно. - Сколько вы получаете жалования? - спросил я у обладателя сокровища. Тут же с двух сторон под столом мне наступили на ноги. На правой ноге я ощутил сапог поэта (кривой стоптанный каблук), на левой - ногу хозяйки (французский острый каблук). Но богач не обиделся. Напротив, мой вопрос ему польстил почему-то. Он остановил на мне глаза на секунду, причем тут только я разглядел, что они похожи на две десятки одесской работы. - М... м... как вам сказать... Э... пустяки. Два, три миллиарда, - ответил он, посылая мне с пальца снопы света. - А сколько стоит ваше бри... - начал я и взвизгнул от боли... - ...бритье?! - выкрикнул я, не помня себя, вместо "бриллиантовое кольцо". - Бритье стоит 20 лимонов, - изумленно ответил нэпман, а хозяйка сделала ему глазами: "Не обращайте внимания. Он идиот". И мгновенно меня сняли с репертуара. Защебетала хозяйка, но благодаря моему блестящему почину разговор так и увяз в лимонном болоте. Во-первых, поэт всплеснул руками и простонал: - 20 лимонов! Ай, яй, яй! (Он брился последний раз в июне.) Во-вторых, сама хозяйка ляпнула что-то несуразно-малое насчет оборотов в тресте. Нэпман понял, что он находится в компании денежных младенцев [...]. |
Цитата из романа Михаила Булгакова. Мастер и Маргарита, 1929г. - 1940г.
- Если я не ослышался, вы изволили говорить, что Иисуса не было на свете? - спросил иностранец (Воланд), обращая к Берлиозу (Михаил Александрович Берлиоз, председатель правления одной из крупнейших московских литературных ассоциаций, сокращенно именуемой МАССОЛИТ) свой левый зеленый глаз. - Нет, вы не ослышались, - учтиво ответил Берлиоз, - именно это я и говорил. [...] - Изумительно! - воскликнул непрошеный собеседник и, почему-то воровски оглянувшись и приглушив свой низкий голос, сказал: - Простите мою навязчивость, но я так понял, что вы, помимо всего прочего, еще и не верите в бога? - он сделал испуганные глаза и прибавил: - Клянусь, я никому не скажу. - Да, мы не верим в бога, - чуть улыбнувшись испугу интуриста, ответил Берлиоз. - Но об этом можно говорить совершенно свободно. Иностранец откинулся на спинку скамейки и спросил, даже привизгнув от любопытства: - Вы - атеисты?! - Да, мы - атеисты, - улыбаясь, ответил Берлиоз [...] - Ох, какая прелесть! - вскричал удивительный иностранец и завертел головой, глядя то на одного, то на другого литератора. - В нашей стране атеизм никого не удивляет, - дипломатически вежливо сказал Берлиоз, - большинство нашего населения сознательно и давно перестало верить сказкам о боге. Тут иностранец отколол такую штуку: встал и пожал изумленному редактору руку, произнеся при этом слова: - Позвольте вас поблагодарить от всей души! [...] За очень важное сведение, которое мне, как путешественнику, чрезвычайно интересно, - многозначительно подняв палец, пояснил заграничный чудак. Важное сведение, по-видимому, действительно произвело на путешественника сильное впечатление, потому что он испуганно обвел глазами дома, как бы опасаясь в каждом окне увидеть по атеисту. - Но вот какой вопрос меня беспокоит: ежели бога нет, то, спрашивается, кто же управляет жизнью человеческой и всем вообще распорядком на земле? (Воланд) - Сам человек и управляет, - поспешил сердито ответить Бездомный на этот, признаться, не очень ясный вопрос. - Виноват, - мягко отозвался неизвестный, - для того, чтобы управлять, нужно, как-никак, иметь точный план на некоторый, хоть сколько-нибудь приличный срок. Позвольте же вас спросить, как же может управлять человек, если он не только лишен возможности составить какой-нибудь план хотя бы на смехотворно короткий срок, ну, лет, скажем, в тысячу, но не может ручаться даже за свой собственный завтрашний день? И, в самом деле, - тут неизвестный повернулся к Берлиозу, - вообразите, что вы, например, начнете управлять, распоряжаться и другими и собою, вообще, так сказать, входить во вкус, и вдруг у вас... кхе... кхе... саркома легкого... [...] и вот ваше управление закончилось! Ничья судьба, кроме своей собственной, вас более не интересует. Родные вам начинают лгать, вы, чуя неладное, бросаетесь к ученым врачам, затем к шарлатанам, а бывает, и к гадалкам. Как первое и второе, так и третье - совершенно бессмысленно, вы сами понимаете. И все это кончается трагически: тот, кто еще недавно полагал, что он чем-то управляет, оказывается вдруг лежащим неподвижно в деревянном ящике, и окружающие, понимая, что толку от лежащего нет более никакого, сжигают его в печи. А бывает и еще хуже: только что человек соберется съездить в Кисловодск, - тут иностранец прищурился на Берлиоза, - пустяковое, казалось бы, дело, но и этого совершить не может, потому что неизвестно почему вдруг возьмет - поскользнется и попадет под трамвай! Неужели вы скажете, что это он сам собою управил так? Не правильнее ли думать, что управился с ним кто-то совсем другой? - и здесь незнакомец рассмеялся странным смешком. Да, человек смертен, но это было бы еще полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен, вот в чем фокус! (Воланд Берлиозу) Кирпич ни с того ни с сего никому и никогда на голову не свалится. (Воланд Берлиозу) - Имейте в виду, что Иисус существовал. (Воланд) - Видите ли, профессор, - принужденно улыбнувшись, отозвался Берлиоз, - мы уважаем ваши большие знания, но сами по этому вопросу придерживаемся другой точки зрения. - А не надо никаких точек зрения! - ответил странный профессор, - просто он существовал, и больше ничего. - Но требуется же какое-нибудь доказательство... - начал Берлиоз. - И доказательств никаких не требуется. Вопросы крови - самые сложные вопросы в мире! И если бы расспросить некоторых прабабушек и в особенности тех из них, что пользовались репутацией смиренниц, удивительнейшие тайны открылись бы, уважаемая Маргарита Николаевна. Я ничуть не погрешу, если, говоря об этом, упомяну о причудливо тасуемой колоде карт. Есть вещи, в которых совершенно недействительны ни сословные перегородки, ни даже границы между государствами. (Коровьев Маргарите) Все должно быть готово заранее, королева. Ничего не может быть гаже, чем когда приехавший первым гость мыкается, не зная, что ему предпринять, а его законная мегера шепотом пилит его за то, что они приехали раньше всех. Такие балы надо выбрасывать на помойку, королева. (Коровьев Маргарите) Факт - самая упрямая в мире вещь. (Воланд голове Михаила Александровича Берлиоза) Никогда и ничего не просите! Никогда и ничего, и в особенности у тех, кто сильнее вас. Сами предложат и сами все дадут! (Воланд Маргарите) Рукописи не горят. (Воланд мастеру) Ты произнес свои слова так, как будто ты не признаешь теней, а также и зла. Не будешь ли ты так добр подумать над вопросом: что бы делало твое добро, если бы не существовало зла, и как бы выглядела земля, если бы с нее исчезли тени? Ведь тени получаются от предметов и людей. Вот тень от моей шпаги. Но бывают тени от деревьев и от живых существ. Не хочешь ли ты ободрать весь земной шар, снеся с него прочь все деревья и все живое из-за твоей фантазии наслаждаться голым светом? (Воланд Левию Матвею) Тот, кто любит, должен разделять участь того, кого он любит. (Воланд) Что такое официальное лицо или неофициальное? Все это зависит от того, с какой точки зрения смотреть на предмет, все это условно и зыбко. Сегодня я неофициальное лицо, а завтра, глядишь, официальное! А бывает и наоборот. И еще как бывает! (Коровьев председателю домового комитета Никанору Ивановичу Босому) Приятно слышать, что вы так вежливо обращаетесь с котом. Котам обычно почему-то говорят "ты", хотя ни один кот никогда ни с кем не пил брудершафта. (кот Бегемон мастеру) Домработницы все знают, это ошибка думать, что они слепые. (кот Бегемон) Подкараулил этого кота гражданин в тот момент, когда животное с вороватым видом (что же поделаешь, что у котов такой вид? Это не оттого, что они порочны, а оттого, что они боятся, чтобы кто-либо из существ более сильных, чем они, - собаки и люди, - не причинили им какой-нибудь вред или обиду. И то и другое очень нетрудно, но чести в этом, уверяю, нет никакой. Да, нет никакой!), да, так с вороватым видом кот собирался устремиться зачем-то в лопухи. - Прошу глядеть вверх!... Раз! - в руке у него (Фагота-Коровьева) показался пистолет, он крикнул: - Два! - Пистолет вздернулся кверху. Он крикнул: - Три! - сверкнуло, бухнуло, и тотчас же из-под купола, ныряя между трапециями, начали падать в зал белые бумажки. Они вертелись, их разносило в стороны, забивало на галерею, откидывало в оркестр и на сцену. Через несколько секунд денежный дождь, все густея, достиг кресел, и зрители стали бумажки ловить. Поднимались сотни рук, зрители сквозь бумажки глядели на освещенную сцену и видели самые верные и праведные водяные знаки. Запах тоже не оставлял никаких сомнений: это был ни с чем по прелести не сравнимый запах только что отпечатанных денег. Сперва веселье, а потом изумленье охватило весь театр. Всюду гудело слово "червонцы, червонцы", слышались восклицанья "ах, ах!" и веселый смех. Кое-кто уже ползал в проходе, шаря под креслами. Многие стояли на сиденьях, ловя вертлявые, капризные бумажки. На лицах милиции помаленьку стало выражаться недоумение, а артисты без церемонии начали высовываться из кулис. В бельэтаже послышался голос: "Ты чего хватаешь? Это моя! Ко мне летела!" И другой голос: "Да ты не толкайся, я тебя сам так толкану!" И вдруг послышалась плюха. Тотчас в бельэтаже появился шлем милиционера, из бельэтажа кого-то повели. Вообще возбуждение возрастало, и неизвестно, во что бы все это вылилось, если бы Фагот не прекратил денежный дождь, внезапно дунув в воздух. Двое молодых людей, обменявшись многозначительным веселым взглядом, снялись с мест и прямехонько направились в буфет. В театре стоял гул, у всех зрителей возбужденно блестели глаза. [...] - Ну что же, - задумчиво отозвался тот (Воланд), - они - люди как люди. Любят деньги, но ведь это всегда было... Человечество любит деньги, из чего бы те ни были сделаны, из кожи ли, из бумаги ли, из бронзы или из золота. Ну, легкомысленны... ну, что ж... и милосердие иногда стучится в их сердца... обыкновенные люди... в общем, напоминают прежних... квартирный вопрос только испортил их... - Ба! Да ведь это писательский дом. Знаешь, Бегемот, я очень много хорошего и лестного слышал про этот дом. Обрати внимание, мой друг, на этот дом! Приятно думать о том, что под этой крышей скрывается и вызревает целая бездна талантов. (Коровьев) - Как ананасы в оранжереях, - сказал Бегемот. [...] - Совершенно верно, - согласился со своим неразлучным спутником Коровьев, - и сладкая жуть подкатывает к сердцу, когда думаешь о том, что в этом доме сейчас поспевает будующий автор "Дон Кихота", или "Фауста", или, черт меня побери, "Мертвых душ"! А? [...] Да, - продолжал Коровьев, - удивительных вещей можно ожидать в парниках этого дома, объединившего под своею кровлей несколько тысяч подвижников, решивших отдать беззаветно свою жизнь на служение Мельпомене, Полигимнии и Талии. Ты представляешь себе, какой поднимется шум, когда кто-нибудь из них для начала преподнесет читающей публике "Ревизора" или, на самый худой конец, "Евгения Онегина"! [...] Но, говорю я и повторяю это - но! Если на эти нежные тепличные растения не нападет какой-нибудь микроорганизм, не подточит их в корне, если они не загниют! А это бывает с ананасами! Ой-ой-ой, как бывает! Бледная и скучающая гражданка в белых носочках и белом же беретике с хвостиком сидела на венском стуле у входа на веранду с угла, там, где в зелени трельяжа было устроено входное отверстие. Перед нею на простом кухонном столе лежала толстая конторского типа книга, в которую гражданка, неизвестно для каких причин, записывала входящих в ресторан. Этой именно гражданкой и были остановлены Коровьев и Бегемот. - Ваши удостоверения? [...] - Приношу вам тысячу извинений, какие удостоверения? - спросил Коровьев, удивляясь. - Вы - писатели? - в свою очередь, спросила гражданка. - Безусловно, - с достоинством ответил Коровьев. - Ваши удостоверения? - повторила гражданка. - Прелесть моя... - начал нежно Коровьев. - Я не прелесть, - перебила его гражданка. - О, как это жалко, - разочарованно сказал Коровьев и продолжал: - Ну, что ж, если вам не угодно быть прелестью, что было бы весьма приятно, можете не быть ею. Так вот, чтобы убедиться в том, что Достоевский - писатель, неужели же нужно спрашивать у него удостоверение? Да возьмите вы любых пять страниц из любого его романа, и без всякого удостоверения вы убедитесь, что имеете дело с писателем. Да я полагаю, что у него и удостоверения-то никакого не было! Как ты думаешь? - обратился Коровьев к Бегемоту. - Пари держу, что не было, - ответил тот, ставя примус на стол рядом с книгой и вытирая пот рукою на закопченном лбу. - Вы - не Достоевский, - сказала гражданка, сбиваемая с толку Коровьевым. - Ну, почем знать, почем знать, - ответил тот. - Достоевский умер, - сказала гражданка, но как-то не очень уверенно. - Протестую, - горячо воскликнул Бегемот. - Достоевский бессмертен! - Ваши удостоверения, граждане, - сказала гражданка. - Помилуйте, это, в конце концов, смешно, - не сдавался Коровьев, - вовсе не удостоверением определяется писатель, а тем, что он пишет! Почем вы знаете, какие замыслы роятся у меня в голове? Или в этой голове? - и он указал на голову Бегемота, с которой тот тотчас снял кепку, как бы для того, чтобы гражданка могла получше осмотреть ее. Никакою силой нельзя заставить умолкнуть толпу, пока она не выдохнет все, что накопилось у нее внутри, и не смолкнет сама. Человек без сюрприза внутри, в своем ящике, неинтересен. (мастер) Рюхин поднял голову и увидел, что они уже в Москве и, более того, что над Москвой рассвет, что облако подсвечено золотом, что грузовик его стоит, застрявши в колонне других машин у поворота на бульвар, и что близехонько от него стоит на постаменте металлический человек, чуть наклонив голову, и безразлично смотрит на бульвар. Какие-то странные мысли хлынули в голову заболевшему поэту. "Вот пример настоящей удачливости... - тут Рюхин встал во весь рост на платформе грузовика и руку поднял, нападая зачем-то на никого не трогающего чугунного человека, - какой бы шаг он ни сделал в жизни, что бы ни случилось с ним, все шло ему на пользу, все обращалось к его славе! Но что он сделал? Я не понимаю... Что-нибудь особенное есть в этих словах: "Буря мглою..."? Не понимаю!.. Повезло, повезло! - вдруг ядовито заключил Рюхин и почувствовал, что грузовик под ним шевельнулся, - стрелял, стрелял в него этот белогвардеец и раздробил бедро и обеспечил бессмертие..." - Я впервые попал в мир литературы, но теперь, когда уже все кончилось и гибель моя налицо, вспоминаю о нем с ужасом! - торжественно прошептал мастер и поднял руку. - Да, он чрезвычайно поразил меня, ах, как поразил! - Кто? - чуть слышно шепнул Иван, опасаясь перебивать взволнованного рассказчика. - Да редактор, я же говорю, редактор. Да, так он прочитал. Он смотрел на меня так, как будто у меня щека была раздута флюсом, как-то косился в угол и даже сконфуженно хихикнул. Он без нужды мял манускрипт и крякал. Вопросы, которые он мне задавал, показались мне сумасшедшими. Не говоря ничего по существу романа, он спрашивал меня о том, кто я таков и откуда я взялся, давно ли пишу и почему обо мне ничего не было слышно раньше, и даже задал, с моей точки зрения, совсем идиотский вопрос: кто это меня надоумил сочинить роман на такую странную тему? Наконец, он мне надоел, и я спросил его напрямик, будет ли он печатать роман или не будет. Тут он засуетился, начал что-то мямлить и заявил, что самолично решить этот вопрос он не может, что с моим произведением должны ознакомиться другие члены редакционной коллегии, именно критики Латунский и Ариман и литератор Мстислав Лаврович. Он просил меня прийти через две недели. Я пришел через две недели и был принят какой-то девицей со скошенными к носу от постоянного вранья глазами. - Это Лапшенникова, секретарь редакции, - усмехнувшись, сказал Иван, хорошо знающий тот мир, который так гневно описывал его гость. - Может быть, - отрезал тот, - так вот, от нее я получил свой роман, уже порядочно засаленный и растрепанный. Стараясь не попадать своими глазами в мои, Лапшенникова сообщила мне, что редакция обеспечена материалами на два года вперед и что поэтому вопрос о напечатании моего романа, как она выразилась, отпадает. - Я, - горько заговорил буфетчик, - являюсь заведующим буфетом театра Варьете... (Андрей Фокич Соков, буфетчик в Варьете) Артист (Воланд) вытянул вперед руку, на пальцах которой сверкали камни, как бы заграждая уста буфетчику, и заговорил с большим жаром: - Нет, нет, нет! Ни слова больше! Ни в каком случае и никогда! В рот ничего не возьму в вашем буфете! Я, почтеннейший, проходил вчера мимо вашей стойки и до сих пор не могу забыть ни осетрины, ни брынзы. Драгоценный мой! Брынза не бывает зеленого цвета, это вас кто-то обманул. Ей полагается быть белой. Да, а чай? Ведь это же помои! Я своими глазами видел, как какая-то неопрятная девушка подливала из ведра в ваш громадный самовар сырую воду, а чай между тем продолжали разливать. Нет, милейший, так невозможно! - Я извиняюсь, - заговорил ошеломленный этим внезапным нападением Андрей Фокич, - я не по этому делу, и осетрина здесь ни при чем. - То есть как это ни при чем, если она испорчена! - Осетрину прислали второй свежести, - сообщил буфетчик. - Голубчик, это вздор! - Чего вздор? - Вторая свежесть - вот что вздор! Свежесть бывает только одна - первая, она же и последняя. А если осетрина второй свежести, то это означает, что она тухлая! [...] Голубчик мой! Свежесть, свежесть и свежесть, вот что должно быть девизом всякого буфетчика. Я люблю сидеть низко, - с низкого не так опасно падать. (Воланд) Вино какой страны вы предпочитаете в это время дня? (Воланд буфетчику Варьете Андрею Фокичу) Что-то недоброе таится в мужчинах, избегающих вина, игр, общества прелестных женщин, застольной беседы. Такие люди или тяжко больны, или втайне ненавидят окружающих. Правда, возможны исключения. Среди лиц, садившихся со мною за пиршественный стол, попадались иногда удивительные подлецы! (Воланд буфетчику Варьете Андрею Фокичу) - Вчера вы изволили фокусы делать... (буфетчик Варьете Андрей Фокич Воланду) - Я? - воскликнул в изумлении маг, - помилосердствуйте. Мне это даже как-то не к лицу! - Виноват, - сказал опешивший буфетчик, - давать сеанс черной магии... [...] Изволите ли видеть, в числе прочего бумажки слетели с потолка, - буфетчик понизил голос и конфузливо оглянулся, - ну, их все и похватали. И вот заходит ко мне в буфет молодой человек, дает червонец, я сдачи ему восемь с полтиной... Потом другой. [...] Третий, четвертый. Я все даю сдачи. А сегодня стал проверять кассу, глядь, а вместо денег - резаная бумага. На сто девять рублей наказали буфет. - Ай-яй-яй! - воскликнул артист, - да неужели ж они думали, что это настоящие бумажки? Я не допускаю мысли, чтобы они это сделали сознательно. Буфетчик как-то криво и тоскливо оглянулся, но ничего не сказал. - Неужели мошенники? - тревожно спросил у гостя маг, - неужели среди москвичей есть мошенники? В ответ буфетчик так горько улыбнулся, что отпали все сомнения: да, среди москвичей есть мошенники. - Это низко! - возмутился Воланд, - вы человек бедный... ведь вы - человек бедный? Буфетчик втянул голову в плечи, так что стало видно, что он человек бедный. - У вас сколько имеется сбережений? Вопрос был задан участливым тоном, но все-таки такой вопрос нельзя не признать неделикатным. Буфетчик замялся. - Двести сорок девять тысяч рублей в пяти сберкассах, - отозвался из соседней комнаты треснувший голос, - и дома под полом двести золотых десяток. Буфетчик как будто прикипел к своему табурету. - Ну, конечно, это не сумма, - снисходительно сказал Воланд своему гостю, - хотя, впрочем, и она, собственно, вам не нужна. Вы когда умрете? Тут уж буфетчик возмутился. - Это никому не известно и никого не касается, - ответил он. - Ну да, неизвестно, - послышался все тот же дрянной голос из кабинета, - подумаешь, бином Ньютона! Умрет он через девять месяцев, в феврале будущего года, от рака печени в клинике Первого МГУ, в четвертой палате. Буфетчик стал желт лицом. - Девять месяцев, - задумчиво считал Воланд, - двести сорок девять тысяч... Это выходит круглым счетом двадцать семь тысяч в месяц? Маловато, но при скромной жизни хватит. Да еще десятки. - Десятки реализовать не удастся, - ввязался все тот же голос, леденя сердце буфетчика, - по смерти Андрея Фокича дом немедленно сломают и десятки будут отправлены в госбанк. - Да я и не советовал бы вам ложиться в клинику, - продолжал артист, - какой смысл умирать в палате под стоны и хрип безнадежных больных. Не лучше ли устроить пир на эти двадцать семь тысяч и, приняв яд, переселиться (в другой мир) под звуки струн, окруженным хмельными красавицами и лихими друзьями? - У нас только на валюту, - прохрипел он (швейцар из торгсина на Смоленском рынке), раздраженно глядя из-под лохматых, как бы молью изъеденных, сивых бровей. - Дорогой мой, а откуда вам известно, что у меня ее нет? Вы судите по костюму? Никогда не делайте этого, драгоценнейший страж! Вы можете ошибиться, и притом весьма крупно. (Коровьев) Коровьев и Бегемот направились прямо к стыку гастрономического и кондитерского отделений. [...} Низенький, совершенно квадратный человек, бритый до синевы, в роговых очках, в новенькой шляпе, не измятой и без подтеков на ленте, в сиреневом пальто и лайковых рыжих перчатках, стоял у прилавка и что-то повелительно мычал. Продавец в чистом белом халате и синей шапочке обслуживал сиреневого клиента. Острейшим ножом, очень похожим на нож, украденный Левием Матвеем, он снимал с жирной плачущей розовой лососины ее похожую на змеиную с серебристым отливом шкуру. - И это отделение великолепно, - торжественно признал Коровьев, - и иностранец симпатичный, - он благожелательно указал пальцем на сиреневую спину. - Нет, Фагот, нет, - задумчиво ответил Бегемот, - ты, дружочек, ошибаешься. В лице сиреневого джентльмена чего-то не хватает, по-моему. Сиреневая спина вздрогнула, но, вероятно, случайно, ибо не мог же иностранец понять то, что говорили по-русски Коровьев и его спутник. - Кароши? - строго спрашивал сиреневый покупатель. - Мировая, - отвечал продавец, кокетливо ковыряя острием ножа под шкурой. - Кароши люблю, плохой - нет, - сурово говорил иностранец. - Как же! - восторженно отвечал продавец. Тут наши знакомые отошли от иностранца с его лососиной к краю кондитерского прилавка. - Жарко сегодня, - обратился Коровьев к молоденькой, краснощекой продавщице и не получил от нее никакого ответа на это. - Почем мандарины? - осведомился тогда у нее Коровьев. - Тридцать копеек кило, - ответила продавщица. - Все кусается, - вздохнув, заметил Коровьев, - эх, эх... - Он немного еще подумал и пригласил своего спутника: - Кушай, Бегемот. Толстяк взял свой примус под мышку, овладел верхним мандарином в пирамиде и, тут же со шкурой сожравши его, принялся за второй. Продавщицу обуял смертельный ужас. - Вы с ума сошли! - вскричала она, теряя свой румянец, - чек подавайте! Чек! - и она уронила конфетные щипцы. - Душенька, милочка, красавица, - засипел Коровьев, переваливаясь через прилавок и подмигивая продавщице, - не при валюте мы сегодня... ну что ты поделаешь! [...] Продавцы за рыбным прилавком как окаменели со своими ножами в руках, сиреневый иностранец повернулся к грабителям, и тут же обнаружилось, что Бегемот не прав: у сиреневого не не хватало чего-то в лице, а, наоборот, скорее было лишнее - висящие щеки и бегающие глаза. [...] На угол Смоленского из зеркальных дверей вылетел швейцар и залился зловещим свистом. Публика стала окружать негодяев, и тогда в дело вступил Коровьев. - Граждане! - вибрирующим тонким голосом прокричал он, - что же это делается? Ась? Позвольте вас об этом спросить! Бедный человек, - Коровьев подпустил дрожи в свой голос и указал на Бегемота, немедленно скроившего плаксивую физиономию, - бедный человек целый день починяет примуса; он проголодался... а откуда же ему взять валюту? [...] Откуда? - задаю я всем вопрос! Он истомлен голодом и жаждой! Ему жарко. Ну, взял на пробу горемыка мандарин. И вся-то цена этому мандарину три копейки. И вот они уж свистят, как соловьи весной в лесу, тревожат милицию, отрывают ее от дела. А ему можно? А? - и тут Коровьев указал на сиреневого толстяка, отчего у того на лице выразилась сильнейшая тревога, - кто он такой? А? Откуда он приехал? Зачем? Скучали мы, что ли, без него? Приглашали мы его, что ли? Конечно, - саркастически кривя рот, во весь голос орал бывший регент, - он, видите ли, в парадном сиреневом костюме, от лососины весь распух, он весь набит валютой, а нашему-то, нашему-то?! Горько мне! Горько! Горько! - завыл Коровьев, как шафер на старинной свадьбе. Вся эта глупейшая, бестактная и, вероятно, политически вредная вещь заставила гневно содрогаться Павла Иосифовича, но, как это ни странно, по глазам столпившейся публики видно было, что в очень многих людях она вызвала сочувствие! А когда Бегемот, приложив грязный продранный рукав к глазу, воскликнул трагически: - Спасибо, верный друг, заступился за пострадавшего! - произошло чудо. Приличнейший тихий старичок, одетый бедно, но чистенько, старичок, покупавший три миндальных пирожных в кондитерском отделении, вдруг преобразился. Глаза его сверкнули боевым огнем, он побагровел, швырнул кулечек с пирожными на пол и крикнул: - Правда! - детским тонким голосом. Затем он выхватил поднос, сбросив с него остатки погубленной Бегемотом шоколадной эйфелевой башни, взмахнул им, левой рукой сорвал с иностранца шляпу, а правой с размаху ударил подносом плашмя иностранца по плешивой голове. Прокатился такой звук, какой бывает, когда с грузовика сбрасывают на землю листовое железо. Толстяк, белея, повалился навзничь и сел в кадку с керченской сельдью, выбив из нее фонтан селедочного рассола. Тут же стряслось и второе чудо. Сиреневый, провалившись в кадку, на чистом русском языке, без признаков какого-либо акцента, вскричал: - Убивают! Милицию! Меня бандиты убивают! - очевидно, вследствие потрясения, внезапно овладев до тех пор неизвестным ему языком. |
Цитата из фантастической повести Михаила Булгакова. Собачье сердце, 1925г.
Глаза значительная вещь. Вроде барометра. Все видно у кого великая сушь в душе, кто ни за что, ни про что может ткнуть носком сапога в ребра, а кто сам всякого боится. Вот, что получается, когда исследователь вместо того, чтобы идти параллельно и ощупью с природой, форсирует вопрос и приподнимает завесу: на, получай Шарикова и ешь его с кашей. (профессор Ф.Ф.Преображенский) Обьясните мне, пожалуйста, зачем нужно искусственно фабриковать Спиноз, когда любая баба может его родить когда угодно. Ведь родила же в Холмогорах мадам Ломоносова этого своего знаменитого. Человечество само заботится об этом и в эволюционном порядке каждый год упорно, выделяя из массы всякой мрази, создает десятками выдающихся гениев, украшающих земной шар. (профессор Ф.Ф.Преображенский) Ласка... единственный способ, который возможен в обращении с живым существом. Террором ничего поделать нельзя с животным, на какой бы ступени развития оно ни стояло. Это я утверждал, утверждаю и буду утверждать. Они напрасно думают, что террор им поможет. Нет-с, нет-с, не поможет, какой бы он ни был: белый, красный и даже коричневый! Террор совершенно парализует нервную систему. (профессор Ф.Ф.Преображенский) Еда штука хитрая. Есть нужно уметь, а представьте себе - большинство людей вовсе есть не умеют. Нужно не только знать что съесть, но и когда и как. И что при этом говорить. Да-с. Если вы заботитесь о своем пищеварении, мой добрый совет - не говорите за обедом о большевизме и о медицине. И - боже вас сохрани - не читайте до обеда советских газет. Пациенты, не читающие газет, чувствуют себя превосходно. Те же, которых я специально заставлял читать "правду", - теряли в весе. (профессор Ф.Ф.Преображенский) С 1903 года я живу в этом доме. И вот, в течение этого времени до марта 1917 года не было ни одного случая - подчеркиваю красным карандашом ни одного - чтобы из нашего парадного внизу при общей незапертой двери пропала хоть одна пара калош. В марте 17-го года в один прекрасный день пропали все калоши. Почему, когда началась вся эта история, все стали ходить в грязных калошах и валенках по мраморной лестнице? Почему калоши нужно до сих пор еще запирать под замок? И еще приставлять к ним солдата, чтобы кто-либо их не стащил? Почему убрали ковер с парадной лестницы? Разве Карл Маркс запрещает держать на лестнице ковры? Разве где-нибудь у Карла Маркса сказано, что 2-й подьезд калабуховского дома на пречистенеке следует забить досками и ходить кругом через черный двор? Кому это нужно? Почему пролетарий не может оставить свои калоши внизу, а пачкает мрамор? (профессор Ф.Ф.Преображенский) Почему электричество, которое, дай бог памяти, тухло в течение 20-ти лет два раза, в теперешнее время аккуратно гаснет раз в месяц? Статистика - ужасная вещь. (профессор Ф.Ф.Преображенский) Разруха. Это - мираж, дым, фикция. Что такое эта ваша разруха? Старуха с клюкой? Ведьма, которая выбила все стекла, потушила все лампы? Да ее вовсе и не существует. Это вот что: если я, вместо того, чтобы оперировать каждый вечер, начну у себя в квартире петь хором, у меня настанет разруха. Если я, входя в уборную, начну, извините за выражение, мочиться мимо унитаза и то же самое будут делать Зина и Дарья Петровна, в уборной начнется разруха. Следовательно, разруха не в клозетах, а в головах. Когда эти баритоны кричат "бей разруху!" - Я смеюсь. Клянусь вам, мне смешно! Это означает, что каждый из них должен лупить себя по затылку! И вот, когда он вылупит из себя всякие галлюцинации и займется чисткой сараев - прямым своим делом, - разруха исчезнет сама собой. Двум богам служить нельзя! Невозможно в одно время подметать трамвайные пути и устраивать судьбы каких-то испанских оборванцев! Это никому не удается и тем более - людям, которые, вообще отстав в развитии от европейцев лет на 200, до сих пор еще не совсем уверенно застегивают свои собственные штаны! (профессор Ф.Ф.Преображенский) Успевает всюду тот, кто никуда не торопится. Конечно, если бы я начал прыгать по заседаниям, и распевать целый день, как соловей, вместо того, чтобы заниматься прямым своим делом, я бы никуда не поспел. (профессор Ф.Ф.Преображенский) |
Тем временем:
... Его мост, грубый и некрасивый, как первобытный грех, но «пукка» — прочный настолько, что останется стоять и тогда, когда исчезнет память даже о фермах «системы Финдлейсона». Хитчкок, помощник Финдлейсона, подъехал рысью на маленьком кабульском пони с длинным хвостом. Благодаря долговременной практике пони этот мог бы благополучно пройти по любой перекладине. Хитчкок кивнул своему начальнику. — Почти все готово, — улыбаясь, проговорил он. — Я только что думал об этом, — сказал начальник. — А ведь недурно сделано для двоих, не правда ли? — Для одного с половиной. Господи, что за глупый щенок я был, когда приехал сюда на работу! — Хитчкок чувствовал себя очень старым после разнообразных переживаний этих трех лет, которые научили его чувствовать свою власть и ответственность. — Да, вы были несколько похожи на жеребёнка, — сказал Финдлейсон. — Хотел бы я знать, как вам понравится конторское дело, когда здешняя работа окончится? — Я буду ненавидеть его! — сказал молодой человек. Его взгляд следил за направлением взгляда Финдлейсона. — Ну, разве это не чертовски хорошо? — пробормотал он. «Я думаю, что мы будем вместе продолжать службу, — мысленно сказал себе Финдлейсон. — Ты слишком хороший юноша, чтобы уступить тебя другому. Был ты щенком, а теперь ты мой помощник. Личный помощник, и будешь им и в Симле, если мне удастся это дело». Действительно, вся тяжесть работы выпала на долю Финдлейсона и его помощника, молодого человека, выбранного им именно благодаря его неопытности: таким образом легче было приспособить его к делу. Тут находилось около пятидесяти европейцев, мастеровых и подмастерьев, взятых из железнодорожных мастерских, и около двадцати надсмотрщиков, белых и метисов, управлявших по указанию первых толпами рабочих. Но никто, кроме Финдлейсона и его помощника, вполне веривших друг другу, не знал, как мало можно было доверять всем этим подчинённым. Много раз они переживали внезапные кризисы — вследствие поломки блоков, порчи кранов, ярости реки — но ни в одном из этих случаев не было среди рабочих человека, про которого Финдлейсон и Хитчкок могли бы сказать, что он работает так же усердно, как они...
