 |
|
ПОГОРЕЛОВ. Что ты? Я рад... МАШЕНЬКА. Она приехала утром. Мы с ней так редко) виделись, но она меня любит. Впрочем, увидишь сам. Маман - забавная женщина...
Это Карлик говорит Инфанте. Карлик любит Инфанту. Карлик - он. Он, правда, маленький, но совсем не карлик. ...Единая - под множеством имен... ====..
Ну вот, вы опять вертитесь в кресле. Пожалуйста, успокойтесь и ответьте мне, положа руку на сердце: совершили вы в своей жизни хоть что нибудь замечательное? — Нет...
Другие книги автора:
Москва представляет в колоритно написанных эпизодах: "Вечер в доме литераторов", "События в жилтовариществе", "На садовой", "Сеанс волшебной магии в Варьете" - эта Москва советская. По всему роману рассыпаны приметы нового времени: Соловки, как реальная угроза наказания, шпиономания ("Он никакой не интурист, а шпион"), обязательное членство в профсоюзе (Ивана Бездомного спросили в больнице, член ли он профсоюза), доносы и стукачество по телефону (Коровьев и его проделки), тотальные проверки документов ("А у вас есть документик?"), вранье с эстрады, секретные наблюдения за гражданами, непечатание "опасных " книг , магазины для "богатых", буфеты с несвежими продуктами, аресты. Как известно, на терновнике не растет виноград (библейские символы). Мудрено собрать с колючих ветвей сталинизма добрую ягоду; на древе тоталитаризма можно было собрать лишь колючий репейник. Возьмем, к примеру, ассоциацию московских литераторов, обосновавшуюся в "Доме Грибоедова". Туда приходили за творческой путевкой в Ялту, поиграть в бильярд, встать в очередь на квартиру и, конечно, вкусно поесть и поплясать: "Ударил знаменитый грибоедовский джаз". Покрытые испариной лица как будто засветились, показалось, что ожили на потолке нарисованные лошади…и вдруг, как бы сорвавшиеся с цепи, заплясали оба зала…За плясал Глухарев с поэтессой Тамарой Полумесяц, заплясал Квант… Плясали: Драгунский, Чердакин, маленький Деникин с гигантской Штурман Жоржем"… плясали неизвестный профессии молодые люди в стрижке боксом, с подбитой ватой плечами, плясал какой-то очень пожилой с бородой, в которой застряло перышко зеленного лука... Где-то в рупоре голос командовал: "Карский раз! Зубрик два! Фляки господарские!!!" Перед нами шабаш ведьм, огненная пляска, грохот джаза, забывающие голоса - словом, вакханалия счастливых обладателей билета с золотым тиснением: "Член писательской… Да это воскрешение на губернском балу герои Гоголя, "Мертвые души". Зоологические уподобления, Фамилии - афиши и прочие, художественные детали рисуют незабываемый сатирический образ литературной элиты, куда не могло быть доступа Мастеру. Зависть, подсиживание, карьеризм, умение устроиться, ненависть к талантливым, хамелеонства литературу по социальному заказу. "Страстишки нагадить ближнему" в среде бесталанных, примитивных людей становятся нормой.
Булгаков глубоко убежден, что "бесовское" начало скрыто в самом человеке. Иначе как же понять мотивы взяточничества председателя жилтоварищества Босого? Кто заставлял его прописывать за деньги, вселять в освободившееся комнаты за взятку? "Квартирный" вопрос одолел всех: и Алозия, Магарыча, позарившегося на подвальчик Мастера.
Сеанс черной магии собрал всех знакомцев и прочих жителей Москвы! Массовый гипноз обнаружил в каждом его внутреннего человека, весьма несовершенного : алчного, грубого, с низкопробными вкусами, любителя хлеба и зрелищ. Но Булгаков, ужаснувшись своему беспощадному гротеску, "спасает" зрителей криками Бенгальского, трепача и фигляра, которому кот Бегемот оторвал голову, поручает Воланду произнести "приговор": "Человечество любит деньги… Ну, легкомысленны… ну, что ж… и милосердие стучится в их сердца… обыкновенные люди…". Но настоящее наказание ожидало многих в другой жизни " - на Великом бале у Сатаны".
Последний эпизод занимает очень важное место в идейно-художественной структуре романа, являясь кульминационным для всего сюжетного действия. Воланду нужно было закончить принципиальный спор с Берлиозом - атеистом, уже преданный могиле, нужно было "разобраться" со многими персонажами, которым он устроил экзамен, будучи в Москве, нужно было дать оценку увиденному за три дня в социалистической столице. Итак, московская жизнь предстает в зеркале вечности. Описание интерьера бальных залов, участников бала, их диалогов напомнили земное бытие: стена тюльпанов, фонтаны, камины, реки шампанского и коньяка, танцы, в которых сплелись все человеческие пороки: честолюбие и донос, чревоугодие, чувственность, ревность, звуки и краски этого бала сгущены, словно Булгакову захотелось представить модель целого мира со всеми джазовыми оркестрами, всем выпиваемым человечеством вином, всеми яствами, съеденными миллиардами желудков, всей роскошью потребляемой в ущерб природе во имя удобства и тщеславия человек, который праздновал свою короткую, как мгновение, жизнь так жадно, бездумно, по Булгакову, "обменял" пустоутробие свою божественную сущность. Скелеты, прах, оставшиеся от прежних красавцев и красавиц, рассказами читателю о делах человеческих: о фальшивомонетчиках, государственных изменниках, прелюбодеях, убийцах и палачах. Потрясает слаженность всех танцующих, ибо все они исповедовали одно.
Историческая судьба человечества, показывает своим романом Булгаков, - непрерывный поиск Истины. Но нет ее в атеизме и материализме, ибо безбожие ведет к самости (сам не знаю, как жить) и духовному оскудению жизни в целом. Мастер, написавший роман об Иешуа, напоминает, что жить нужно, сверяя свои земные дела с небесными идеалами Добра и Красоты. В сцене Великого бала заключена главная, философская идея романа: человек свободен в своем нравственном выборе между Богом и Дьяволом: поэтому ни политический строй, ни катаклизмы, переживаемые человечеством, не освобождают его от ответственности за добро на земле.0
Источник:http://www.litra.ru/
Тем временем:
... Слово (в беседе) как прервание исконных немот. Да
не только в беседе, то же и с гораздо большим правом опыта могу утвердить и
о стихе. Пастернак живет не в слове, как дерево - не явственностью листвы, а
корнем (тайной). Под всей книгой - неким огромным кремлевским ходом -
тишина.
"Тишина, ты лучшее
Из всего, что слышал... "
Столь же книга тишизн, сколь щебетов.
Теперь, прежде чем начать о его книге (целом ряде ударов и отдач), два
слова о проводах, несущих голос: о стихотворном его даре. Думаю, дар
огромен, ибо сущность, огромная, доходит целиком. - Дар, очевидно, в уровень
сущности, редчайший случай, чудо, ибо почти над каждой книгой поэта вздох:
"С такими данными..." или (неизмеримо реже) - "А доходит же все-таки
что-то"... Нет, от этого Бог Пастернака и Пастернак нас - помиловал.
Единственен и неделим. Стих - формула его сущности. Божественное "иначе
нельзя". Там, где может быть перевес "формы" над "содержанием", или
"содержания" над "формой",- там сущность никогда и не ночевала. - И
подражать ему нельзя: подражаемы только одежды. Нужно родиться вторым таким.
О доказуемых сокровищах поэзии Пастернака (ритмах, размерах и пр.)
скажут в свое время другие - и наверно не с меньшей затронутостью, чем я - о
сокровищах недоказуемых.
Это дело специалистов поэзии. Моя же специальность - Жизнь.
---
- "Сестра моя Жизнь"! - Первое мое движение, стерпев ее всю: от первого
удара до последнего - руки настежь - так, чтоб все суставы хрустнули. Я
попала под нее, как под ливень.
- Ливень: все небо на голову, отвесом - ливень впрямь, ливень вкось, -
сквозь, сквозняк, спор световых лучей и дождевых, - ты ни при чем: раз уж
попал - расти!
- Световой ливень.
---
Пастернак - большой поэт. Он сейчас больше всех: большинство из сущих
были, некоторые есть, он один будет. Ибо, по-настоящему, его еще нет: лепет,
щебет, дробен, весь в Завтра! - захлебывание младенца, - и этот младенец -
Мир...
